Когда он наконец оторвался, я смогла выдохнуть. Дрожь понемногу стала отступать, сменяясь всепоглощающим изнеможением и странным, глубинным чувством… дома. Даже здесь, в его покоях в самом сердце Ада, даже с пустотой вместо связи внутри — в его объятиях было то единственное место во всех мирах, где я когда-то чувствовала себя в безопасности. По-настоящему.

Я медленно, неуверенно, подняла руку и коснулась его щеки. Кожи, тёплой, живой. Он замер, прикрыв глаза, и прижался к моей ладони.

— Как? — прошептала я наконец, голос был хриплым от слёз. — Как мы… оба?..

— Потом, — он перехватил мою руку, прижал её к своим губам. — Всё расскажу. Всё. Но сейчас… просто дай мне знать, что это не мираж. Что ты не исчезнешь, когда я проснусь.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была та же паника, что клокотала во мне. Мы оба были сломлены этой ложью. Оба оказались в новой реальности, слишком хрупкой, чтобы в неё поверить.

— Я… не исчезну, — выдавила я, и это была первая за 180 лет правдивая клятва самой себе. Не «убегу», не «спрячусь». А «останусь». Хотя бы для того, чтобы узнать правду. Хотя бы пока он держит меня так, будто я его единственный якорь в этом безумном мире.

Его губы были на моих снова, но на этот раз не просто как печать или молчаливая клятва. Была в них робость, неуверенность, будто он боялся напугать, причинить боль, разрушить эту хрупкую грань новой реальности. Он касался меня осторожно, почти несмело, даря поцелуи, как подношения — на уголки губ, на верхнюю губу, снова и снова возвращаясь, будто проверяя, не растворилась ли я.

А внутри меня что-то надрывалось. Стена, плотина, которую я строила веками изо льда, боли и тоски, дала трещину от первого прикосновения, а теперь под напором его тепла, его живого дыхания, его этих бесконечно осторожных, бесконечно родных прикосновений — рухнула.

Низкий, горловой, почти животный звук вырвался из моей груди. Не крик. Не рыдание. Рёв. Сдавленный, хриплый, в котором смешались все 180 лет отчаяния, все ночи, проведённые в пустоте, вся ярость на несправедливость мира, вся безысходная тоска и… и эта невероятная, ослепляющая ярость на саму себя, что позволила поверить в ложь. Что бежала. Что выжгла себя. Что почти позволила его памяти, настоящему ему, умереть в себе.

— Я… — я попыталась что-то сказать, но слова превратились в новый, беззвучный всхлип. — Я не думала… никогда… не надеялась…

Я не думала, что снова увижу эти золотые глаза так близко. Не думала, что снова почувствую его кожу под своими пальцами. Не думала, что когда-нибудь перестану бояться этого мира настолько, чтобы вернуться в его самое сердце.

И тогда я перестала быть пассивной. Перестала быть сломленной вдовой, призраком, жертвой. Глубинный инстинкт, древний и неистовый, поднялся из самых потаённых уголков души, оттуда, где ещё жила та девушка, что бесстрашно полюбила демона.

Я ответила на его поцелуй.

Не осторожно. Не робко. Со всей силой накопившейся боли, отчаяния и этой новой, безумной, всепоглощающей надежды. Мои губы прижались к его, мои руки вцепились в его плечи, чтобы притянуть ближе, вцепиться в эту реальность, в это чудо, в этого живого человека, который был моим мужем, моей любовью, моей погибелью и моим воскрешением.

Поцелуй изменился. Из вопросительного, из испуганного, он стал утверждением. Голодным. Отчаянным. Мы дышали друг в друга, смешивая слёзы, боль и это невероятное, едва родившееся ощущение, что ад закончился. Что кошмар рассыпается. Что мы оба, израненные, сломленные, но живые, наконец нашли друг друга в руинах мира, построенного на лжи.

Он ответил мне с той же силой, его руки сомкнулись на моей спине, прижимая так, что кости затрещали, но это была не боль — это была необходимость. Необходимость стереть дистанцию, годы, страдания. Слить воедино два осколка одной разбитой судьбы.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, лбы наши соприкасались. Дыхание срывалось, сердце колотилось в унисон, как будто тот самый разорванный ритм наконец-то нашёл свою пару.

— Никогда больше, — прошептал он, и в его голосе звучала клятва, выкованная в горниле ада. — Я никогда больше не отпущу тебя. Никогда.

Я не могла ответить. Просто кивнула, чувствуя, как по лицу снова текут слёзы, но теперь это были слёзы не горя, а какого-то невыносимого, слишком сильного, слишком нового чувства, для которого у меня не было имени. Кроме одного. Кроме того, что жило в его взгляде, в его прикосновениях, в этом поцелуе, разорвавшем два столетия тьмы.

Любовь. Она не умерла. Она просто ждала.

Его поцелуи изменили характер. Робость и нерешительность сменились чем-то глубинным, диким, долго сдерживаемым. Они сползали с моих губ к углу челюсти, к чувствительной коже под ухом, оставляя за собой следы жгучего тепла. А потом опустились ниже, к шее. Каждое прикосновение его губ было одновременно нежным и требовательным, голодным до боли, как будто он пытался впитать меня через кожу, запечатлеть каждую молекулу, чтобы никогда больше не забыть.

— Маша… — его голос, глухой, прерывистый, звучал прямо у моего уха, обжигая. — Я… когда узнал, что ты жива… боялся… боялся, что ты ненавидишь меня. Что у тебя… своя жизнь. Свой мир. Без меня.

В этих словах, вырванных из самого нутра, сквозь шёпот прорывалась та же агония, что и во мне. Он тоже был сломлен этой ложью. Тоже жил с уверенностью в моей смерти и с муками вины выжившего.

Его признание разбило последние остатки льда вокруг моего сердца. Мои руки, всё ещё вцепившиеся в ткань его рубашки, зашевелились. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы приблизить. Пальцы нашли шнуровку на груди, и я, не отрываясь от его поцелуев на шее, начала расстёгивать её. Движения были неуклюжими, дрожащими, но настойчивыми.

— Без тебя… — выдохнула я, и мои губы коснулись его висок, чувствуя, как под кожей бешено бьётся его пульс. — … это не жизнь, Белет. Это существование. Это тень. Я пыталась… — голос снова сорвался, но я заставила себя продолжать, пока мои руки боролись с завязками. — Я пыталась сделать её жизнью. Но это была ложь. Как и всё остальное.

Последний узел поддался. Я откинула полы его рубашки, обнажив грудь. Кожа была бледной, в шрамах — старых и, увы, новых. Я прижалась к ней щекой, зажмурившись, вдыхая полной грудью его запах — теперь без барьера из ткани. Запах родного дома. Запах безопасности. Запах мужа.

— Ты здесь, — прошептала я в его кожу, чувствуя, как он весь напрягся от этого прикосновения. — Живой. И я здесь. И всё остальное… всё остальное теперь не имеет значения.

Он издал низкий, сдавленный звук, похожий на стон, и его руки снова сомкнулись на мне, но теперь уже иначе. Одна легла на мою спину, прижимая ещё ближе, а другая запуталась в моих волосах, слегка откинув мою голову назад, чтобы его губы снова нашли мои. В этом поцелуе уже не было вопроса. Была ярость. Была тоска. Была благодарность. И была обещание — никогда больше не терять.

Мир сузился до ощущений. До его губ на моих, жарких и влажных, до его рук, сжимавших меня с такой силой, что, казалось, он пытался вдавить в себя, стереть границы между нашими телами. Его дыхание было прерывистым, моё — сбившимся настолько, что в висках стучало.

Его ладонь, лежавшая на моей спине, скользнула ниже, к талии, а затем, одним резким, уверенным движением, задрала подол моей простой хлопковой юбки. Холод воздуха коснулся кожи бёдер, и я вздрогнула — не от страха, а от щемящей, давно забытой остроты. Это было не насилие. Это было возвращение.

Затем он легко, почти без усилий, перевернул меня. Пространство поплыло, и я оказалась на спине, в мягких подушках его огромной кровати, а он — надо мной, опираясь на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его золотые глаза, тёмные от расширившихся зрачков, смотрели в мои с такой концентрацией, будто он читал в них всю историю наших двухсот лет разлуки.

Ничего не было сказано. Слова кончились, растворились в этом гуле крови в ушах, в тихом потрескивании огня в камине. Было только его тело, знакомое и изменившееся, его вес, его тепло, его взгляд, полный той же бури, что бушевала во мне: шок, боль, ярость и эта новая, жгучая, всепоглощающая потребность.