Его взгляд скользит по моему телу, и морщинки у внешних уголков глаз расходятся веером, когда он улыбается.

— Я зашел выпить на минуту. А потом из ниоткуда появилась симпатичная рыжая, и вот меня уже допрашивают. Так что давай поменяемся ролями. Это так ты представляла себе свой вечер?

— О боже, нет. — Я морщусь. — Я должна была произвести хорошее впечатление. А вместо этого быстро смылась и вот мы тут.

Он оглядывается, окидывая взглядом переполненный пивной дворик. Туристы, неубранные столы, измотанные официанты, которые не успевают за наплывом людей.

— Не слишком гламурно.

Он ерзает на стуле, и его нога снова задевает мою под столом. Совсем легкое касание, но у меня перехватывает дыхание. Он слегка склоняет голову и смотрит на меня задумчиво.

— Так сколько ты работаешь в Нью-Йорке?

Я поднимаю бокал и медленно делаю глоток.

— Только сегодня ночью. Завтра в обед улетаю домой.

Его пальцы чуть сильнее сжимаются вокруг бутылки. Выражение лица непроницаемое, но что-то меняется в его позе.

— Только на одну ночь, — повторяет он уже более низким голосом.

— Угу. — Я ставлю бокал и веду пальцем по ободу. — Вылетаю в обед.

Возникает достаточно длинная пауза, чтобы я поняла: в воздухе между нами что-то изменилось. Его взгляд на мгновение опускается к моим губам, задерживается там, а потом он слегка наклоняется вперед, и его предплечье едва касается моего.

— Ну что ж.

Он откидывается на спинку стула, вытянув длинные ноги в сторону. Я наблюдаю, как он снимает запонки и с глухим стуком кладет их на стол. Я мельком смотрю на них — мягкий блеск потертого серебра. Интересно, достались ли они ему от кого-то из старших. Потом он закатывает рукава, обнажая мускулистые руки, покрытые темными волосками, и татуировку на левом предплечье. Часы массивные, явно дорогие. Я понимаю, что пялюсь, и отвожу взгляд, делая вид, будто невероятно увлечена содержимым своего бокала. Когда снова поднимаю глаза, он ловит мой взгляд. В его выражении — наполовину веселье, наполовину вызов.

— Значит, это твоя последняя ночь в Нью-Йорке, — говорит он, подпирая подбородок рукой, и на его губах появляется тень улыбки. — Думаю, мы можем провести ее получше. — Он кивает в сторону бара.

Я делаю вдох и прикусываю губу. Сердце колотится быстрее, будто знает что-то, чего не знаю я.

— Думаешь?

— Думаю. Допивай.

Он допивает пиво и решительно ставит стакан на стол, оставляя денег с запасом и щедрые чаевые.

Я смотрю на него — и на долю секунды задумываюсь, не схватить ли сумку, не поблагодарить ли за напиток и не пропустить ли момент, когда я выхожу в манхэттенскую ночь с этим внезапным, красивым незнакомцем. Но я вспоминаю слова Аннабель и делаю выбор. Сегодня ночью я буду кем-то другим. Не Эди, которую раз за разом подминают под чужие ожидания, а той, кто видит, чего хочет, и берет это.

— Одно правило на сегодня, — говорит он, отступая в сторону и пропуская меня в бар в квартале отсюда, за углом от моего отеля.

Я на секунду останавливаюсь и поднимаю на него взгляд.

— Какое?

— Без имен. Без формальностей.

— Без имен?

— Не буквально, — сухо отвечает он, когда мы занимаем последний свободный столик в углу переполненного бара.

Он делает заказ, а я наклоняюсь вперед, опираясь подбородком на кончик пальца, и смотрю на него. Кожа покалывает от предвкушения.

— Ну? — говорю я.

Боже, эта едва заметная улыбка такая сексуальная. Уголки губ почти не поднимаются, но морщинки у глаз расходятся, словно он забавляется.

— Рори, — говорит он, протягивая руку и коротко пожимая мою. Меня прошибает вспышка желания, пригвождая к стулу и почти лишая дыхания. Я едва не ожидаю увидеть искры, когда отдергиваю пальцы.

— Ты же сказал без имен?

— Я сказал — не буквально.

Он смотрит на меня прямо, и жар заливает щеки. Слава богу, здесь темно. Я ерзаю на стуле и тяну за вырез платья, поднимая глаза — и вижу, что его взгляд опустился к моей груди. Он замечает, что я это заметила, и отводит глаза с полуулыбкой.

— Я Эди.

— Эди, — повторяет он низким голосом. — Очень красивое имя.

— Правда? — Я не знаю, куда себя деть. — Это имя моей бабушки. Я его всегда ненавидела.

— Ты всегда так плохо принимаешь комплименты?

Я смеюсь. Официант ставит напитки на стол, и я обхватываю бокал обеими руками.

— Я британка. Хуже того — шотландка. Мы физически не способны принять комплимент, не превратив его в шутку.

— Знаю, — он делает глоток виски и смотрит на меня пристально.

— Итак, Рори. Ты здесь живешь? — звучит так, будто я беру у него собеседование.

— И да, и нет.

Теперь бровь поднимаю я.

— Все сложно, — говорит он с едва заметной улыбкой, которая так и не добирается до глаз. Ломает крендель и протягивает мне половину.

— Это не ответ, — говорю я, забирая его, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. — Это то, что мужчины говорят, когда у них тайная жена в Коннектикуте и квартира, которую они клянутся использовать только для работы.

Выражение лица у него спокойное, а вот глаза — совсем нет.

— Ни жены, ни тайной квартиры.

— Любовница в Париже? — дразню я.

— Шлейф разбитых женских сердец за спиной.

По позвоночнику пробегает горячая искра, и я пытаюсь вернуть себе инициативу. Эди на одну ночь куда смелее моей обычной версии.

— О, ты думаешь, что сломаешь меня? — спрашиваю я и только через секунду осознаю, что сказала.

Его взгляд медленно и намеренно приковывается к моему. Я чувствую, как между нами меняется воздух — становится густым, наэлектризованным.

— Это позже, — я улавливаю запах его одеколона — что-то тонкое, древесное. Дорогое.

А потом он непринужденно откидывается назад.

— А сейчас давай поговорим о чем-нибудь другом, пока ты не обвинила меня в промышленном шпионаже.

Я зеркалю его позу — откидываюсь и складываю руки на груди, на секунду окидывая его взглядом.

— От тебя правда веет человеком из списков наблюдения.

— Приму это за комплимент.

Но что-то мелькает за его улыбкой, и на мгновение мне кажется, что я задела больное место.

Я смеюсь и делаю глоток.

— Ладно. Без шпионажа, без жен. О чем тогда поговорим?

Его взгляд поднимается от моего бокала к лицу, подбородок слегка приподнимается, будто он меня оценивает.

— Какая у тебя самая вредная привычка?

— Я покупаю книги быстрее, чем читаю. И слишком много говорю, когда нервничаю.

— Это многое объясняет.

Он уже допил свой напиток, а я только делаю глоток.

— Грубо.

— Всего лишь наблюдение.

— Ладно, — говорю я. — Твоя очередь. А у тебя?

— Давать людям думать, что они контролируют ситуацию, когда это не так.

Сердце начинает колотиться.

— Ужасная привычка.

— Ты даже не представляешь.

Он смотрит на меня долго. Где-то вокруг продолжается гул разговоров, звяканье бокалов, но все это будто в другом мире. Я не понимаю, что здесь происходит, и внезапно чувствую себя совершенно не в своей тарелке — сердце бьется о ребра, пока я играю в какую-то странную игру, не зная правил.

Глаза у меня блестят, щеки пылают, когда я иду в туалет. У меня никогда не было хорошего покерфейса. Анна всегда говорит, что все мои мысли будто написаны крупными буквами у меня на лбу. Сейчас я наполовину ожидаю увидеть там надпись ТРАХНИ МЕНЯ.

Когда я возвращаюсь, мне приходится протискиваться мимо него к своему стулу. Он стоит, и я чувствую тепло его тела сквозь все еще безупречно белую рубашку.

— Извини, — мне совсем не жаль.

Полуулыбка приподнимает его губы, взгляд темнеет, когда он встречается с моим.

— Я не жалуюсь.

— Скажи, что ты любишь в Нью-Йорке?

Он проводит руками по волосам и хмурится.

— Это не дом, но ощущается как дом. Здесь я могу быть невидимым.

— Понимаю. Мне Лондон нравится по той же причине. А в Эдинбурге все всех знают.

Он смотрит в окно, почти между делом: