— Это… мило, — говорю я, сама удивляясь.

Рори криво усмехается и на этот раз на мгновение смотрит на меня.

— Ты удивлена. Слишком много времени провела за его дневниками.

Он придерживает узкую деревянную калитку, и я проскальзываю внутрь, ожидая, пока он ее закрепит.

— Я не удивлена…

— Он был упрямым засранцем, но животных любил, — пожимает плечами Рори. — Это я признаю. И я готов простить почти все, если человек хорошо относится к собакам.

— Даже то, как он себя вел? — слова срываются с губ, и я тут же понимаю, что зашла слишком далеко.

Рори неожиданно грубовато смеется.

— Почти. А что, есть другой вариант? Всю жизнь носить обиду на человека, которого уже нет?

Мы проходим мимо каменных строений, где садовники хранят инструменты, затем сворачиваем на узкую тропу, усыпанную первыми полевыми цветами сезона, и спускаемся к озеру. На этот раз тишина тянется дольше и давит сильнее. Время от времени Рори резко свистит в собачий свисток, и спаниели несутся обратно проверить — всегда двое, никогда не трое.

Я бросаю взгляд в сторону. Челюсть у него сжата, плечи напряжены, а длинный шаг вынуждает меня временами почти бежать, чтобы не отставать. Я не могу понять, волнуется ли он за Маффина или все еще кипит из-за дневников, разложенных на библиотечном столе, как улики на месте преступления.

Я решаюсь еще раз посмотреть на него.

— Он раньше так делал?

— Много раз, — отвечает Рори. — Но всегда возвращался минут через десять. Он уже старый и быстрее, чем думает. Если он полез в барсучью нору или застрял в кроличьей…

Мысль о маленьком, живоглазом Маффине, свернувшемся где-то раненым или одиноким, больно бьет под ребра. Не задумываясь, я ускоряю шаг, осматривая линию деревьев, когда мы сворачиваем к лесной тропе, уходя от берега озера.

— Может, нам стоит разделиться, — говорю я. — Так мы осмотрим больше.

Он смотрит на меня.

— Если с тобой что-то случится, искать придется уже двоих.

— Ладно, — говорю я, указывая вперед. — Тогда идем в твоем темпе. Я могу бежать, чтобы не отставать.

Он на мгновение задерживает взгляд на моих ногах, и уголок его губ едва заметно дергается.

— Вот это я бы посмотрел.

— Я вообще-то каждый день после работы хожу в зал или плаваю, — возражаю я. — Я теперь почти спортсменка.

— Никто не просит тебя быть спортсменкой, — говорит Рори, и во взгляде, которым он меня одаривает, есть что-то такое, от чего по спине пробегает странная дрожь. А потом это исчезает, и на лице снова привычная аристократическая маска.

Мы идем. Проходит двадцать минут, потом тридцать. Я зову Маффина, пока голос не становится хриплым. Спаниели все еще носятся туда-сюда, но и они выглядят приунывшими, хвосты опущены, будто и сами не понимают, куда подевался их друг.

Ботинки промокли от росы, и я начинаю жалеть, что не надела что-нибудь потеплее. Под кронами деревьев, без солнца, холодно, и я тру руки, когда мы останавливаемся осмотреть тропу, по которой только что шли.

Рори поднимает руки над головой, стягивая толстовку так, что она задирается. На мгновение я вижу дорожку темных волос, уходящую вниз, и мне приходится силой отвести взгляд от него в заляпанных грязью серых штанах. Он бросает худи мне.

— Надень, — приказывает он.

— Но тебе будет холодно.

— Надень.

Я натягиваю его через голову и вдыхаю его запах, когда ткань накрывает лицо. Это совсем не помогает, особенно в сочетании со всей этой картиной со штанами. Я смертельно переживаю за бедного Маффина, но, похоже, мое либидо предпочитает кошек, потому что в голове разворачивается совсем другой сюжет. Я трясу головой, пытаясь собраться.

— Я пойду туда и посмотрю, нет ли чего наверху тропы, а потом вернусь к тебе.

Он собирается возразить, но я указываю на развилку, ведущую обратно вниз.

— Я не заблужусь, обещаю. Ты будешь меня видеть все время.

Он шумно выдыхает.

— Ладно. Только не сломай лодыжку о корень.

— Вряд ли, — говорю я и тут же спотыкаюсь о поваленную ветку. Чтобы не упасть, хватаюсь за шершавый ствол сосны. Он весь в смоле, и, не подумав, я вытираю руки о его толстовку, оставляя два грязных следа. — О боже, прости.

Рори ничего не говорит, просто смотрит на меня так, будто я полная идиотка. Я маршевым шагом поднимаюсь на гребень, и тут слышу это — резкий лай, а потом еще один, приглушенный, полный страха.

Руки начинают дрожать, я резко втягиваю воздух.

— Рори! — кричу я, уже двигаясь на звук.

К тому моменту, как он добирается до меня, я уже лежу на животе и разрываю руками кучу взрыхленной земли под сплетением колючих кустов. Я слышу тихое поскуливание, которое становится громче, когда я ласково говорю с ним, обещая, что вытащу его и все будет хорошо.

Рори опускается на колени и без колебаний отдирает оставшиеся ветки, и мы вместе расчищаем землю. Под почвой оказывается огромный камень.

— Тихо, малыш, — мягко говорит он, осторожно поддевая его и убирая в сторону. Движения медленные и выверенные. — Ты можешь до него дотянуться?

Я тянусь внутрь и нащупываю знакомую жесткую шерсть и маленькое сердечко Маффина, бешено колотящееся под кожей. Через мгновение, пытаясь ухватиться за его ошейник, я смеюсь от облегчения, когда чувствую, как пес лижет мне запястье. Рука Рори задевает мою, когда он тянется помочь.

— Поднимаемся, — говорит Рори, и мы осторожно вытаскиваем его наружу.

На одной из задних лап у Маффина порез, он весь перепачкан торфяной черной грязью, но хвост яростно виляет. Рори откидывает волосы с лица и смотрит на меня — в грязи, с полосками крови от колючек, — широко улыбаясь.

— Отличная работа, — говорит он, подхватывая Маффина одной рукой и поднимаясь, а другой протягивает мне руку, помогая встать.

Мое сердце колотится почти так же быстро, как у маленького терьера.

Рори тянется к моему лицу, и я замираю, задержав дыхание.

— У тебя тут… — он осторожно вытаскивает из моих волос побег ежевики.

Мы идем обратно вместе, Маффин у него на руках, спаниели носятся туда-сюда. Некоторое время мы молчим, потом Рори на мгновение поворачивается ко мне, уголок его рта приподнимается в полуулыбке.

— Пожалуй, он унаследовал от моего отца любовь к драме.

— Будем надеяться, что нет, а то он заявится на бал на одноколесном велосипеде.

Я на мгновение кладу ладонь на лохматую голову Маффина.

— Ах да, бал, — Рори закатывает глаза к небу. — Ты уже слышала кое-какие истории.

Я киваю. Сейчас мне не хочется напоминать ему, что я читала планы. Наше хрупкое перемирие слишком непрочное, чтобы рисковать.

— Кейт и Джейни упоминали парочку, — говорю я и не удерживаюсь от косой улыбки. — Значит, ты продолжишь традицию?

Тропа сужается, и на миг наши руки задевают друг друга. Рори качает головой, но он наполовину смеется.

— Могу заявить со всей определенностью: нет, я не собираюсь предаваться тому нелепому безобразию, которым увлекался мой отец.

— Жаль.

— Правда?

— Говорят, ледяной фаллос имел оглушительный успех.

Он бросает на меня притворно осуждающий взгляд, и я фыркаю.

— Я очень рад, что этот маленький террорист в безопасности, — говорит он, когда мы снова проходим через калитку. — Джейни бы меня пристрелила, если бы с ним что-нибудь случилось.

— Не только Джейни.

Я прячу руки в рукава худи Рори.

— Он тут часть интерьера, как те ужасные масляные картины в столовой.

— А мне нравятся эти картины.

Я не понимаю, шутит он или нет.

— Это тревожный сигнал.

— Запишем в список, — сухо говорит Рори, когда мы выходим из леса и впереди показывается замок.

Спаниели срываются с места и мчатся к двери, пока мы идем домой.

— Спасибо, — говорит он, когда мы подходим к входу. — Я ценю твою помощь.

— Все входит в обслуживание, — бодро отвечаю я.

Мне странно жаль, что этот крошечный промежуток подходит к концу. Может, теперь он немного оттает.