Я медленно встаю, игнорируя то, что бедра отчаянно ноют, а ягодицы ощущаются так, будто я сделала пятьсот приседаний с утяжелением. Выпрямляюсь, вскидываю подбородок и принимаю максимально надменный и самодовольный вид.

— Я выполняю свою работу, ваша светлость. А чего именно вы ожидали? Я не могу написать мемуары, не понимая человека за этими словами. Нельзя просто замести его под ковер и притвориться, что его не было.

Его лицо темнеет, и он делает шаг ко мне. Я вижу, как под плотным хлопком рубашки поднимается и опускается его грудь.

— Я прошу тебя сосредоточиться на фактах, Эди, и не увлекаться тем, что тебе может показаться пикантными подробностями.

В его словах сквозит презрение, и я будто немного сжимаюсь.

— Вы хотите, чтобы я была стенографисткой? Потому что если вам нужно дословно переписать каждую запись и каждый дневник, я могу это сделать, но это займет куда больше трех месяцев.

— Нет, — говорит он, и на этот раз голос почти спокойный. — Я хочу, чтобы ты рассказала историю для семейных архивов, как мы и обсуждали. Но ты должна понять: это не урок истории. — Он обводит жестом комнату и широким движением руки указывает на вид за окном, уходящий вниз, к озеру. — Поместье, наследие моей семьи — все это переплетено в этих страницах. И если мы сделаем что-то не так, цена может оказаться выше, чем ты вообще способна представить.

На его небритой челюсти дергается мышца. Он проводит ладонью по лицу, затем зарывается пальцами в волосы. Те упрямо падают обратно на лоб. Я не могу понять, почему его так задели какие-то смутные рассуждения о егере.

— В этих бумагах все. Каждая ложь, каждая ошибка, каждое плохое решение, которое он принял. Я не позволю, чтобы все это рассыпалось только потому, что кому-то весело копаться в его грязном белье.

У меня щиплет щеки — он возвращает мне мои же слова, будто читает мои мысли. Несколько секунд я молчу, и воздух между нами искрит от напряжения. Несмотря на раздражение, поднимающееся в груди, я чувствую что-то еще — странное притяжение к нему. Может, это сила его злости или уязвимость, которую он изо всех сил старается не показывать, но что-то есть.

— Если вы хотите, чтобы я это написала, — говорю я ровно, — вам придется мне доверять.

— Я не тебе не доверяю, — тихо говорит Рори, и я замечаю тени усталости под его глазами. — Я не доверяю своему отцу.

И на мгновение я ощущаю весь этот груз — ответственность, идущую рука об руку с привилегией, ожидания, которые наследуются вместе с замком, землей и всем остальным. Я люблю историю этого места и магию прошлого, будто бродящую по каждому коридору. Для Рори же это, похоже, какой-то отравленный кубок.

— Тогда я оставлю тебя, — говорит он, разворачивается и уходит.

Я оглядываю кабинет, пытаясь понять, как навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Входит парень в темно-синей поло и джинсах, с пластиковыми ящиками в руках.

— Это от Джейни, — говорит он, выглядывая на меня из-за стопки. — Куда поставить?

— О. — Это может немного облегчить задачу. — Поставь вон туда, на стол, спасибо.

— Без проблем. — Он откидывает длинную челку со лба, ставит ящики и поворачивается ко мне с любопытством. — Я бы на твоем месте быть не хотел.

— Это вызов, — признаю я, улыбаясь ему. — Ты тоже здесь работаешь?

— Ага, — говорит он, доставая из кармана пачку жвачки. Вежливо протягивает мне. — Я Мартин.

— Нет, спасибо.

— Я жизнью рискую. «Пристрелю любого, кого увижу с жвачкой в радиусе пяти километров от себя», — говорит он, изображая громовой голос.

Я смотрю на него в замешательстве.

— Старый герцог, — смеясь поясняет он. — Я бы не удивился, если бы он и правда так сделал.

Мы оба поднимаем взгляд на портрет, висящий на стене кабинета. Дикки Киннэрд в килте и полном хайлендском облачении хмуро взирает на нас из-под впечатляюще густых бровей, его глаза — того же необычного зеленого цвета, что и у сына. Я пытаюсь представить Рори ребенком, выросшим рядом с таким человеком.

Эго у него, должно быть, было размером со всю Шотландию. Я не могу представить, каково это — каждый день работать под собственным портретом, но раз он повесил его здесь сам, это, пожалуй, говорит о нем больше, чем ему хотелось бы.

Я не удерживаюсь от вопроса.

— А новый как думаешь, за ружье схватится?

— Рори? Не-а. — Он ухмыляется. — Лает он громче, чем кусает, я думаю.

— Не уверена. — Его «лай» сегодня показался мне чертовски пугающим, и совсем не в хорошем смысле. Та часть его личности, из которой состоял ироничный, расслабленный нью-йоркский Рори, была надежно изолирована. А скорее всего, заперта где-то в подвале его сознания.

— Надолго ты тут? — Он берет дневник в красной обложке, переворачивает его и без особого интереса листает.

— Пока не разберу все это и не оформлю в текст. — Я неопределенно машу рукой вокруг, стараясь не думать о том, что сейчас задача кажется если не героической, то близкой к этому.

— То есть года на три, судя по состоянию этого места?

— Примерно так.

Он уходит, и я принимаюсь за работу. Красные дневники — в одну коробку, бумаги со стола — в другую. Открывать ящики стола и вынимать оттуда записки и письма кажется странно вторгающимся в чужую жизнь, но я строго напоминаю себе, зачем я здесь. Это создающаяся история. И правда удивительно — быть ее частью, пусть даже пыль заставляет меня чихать.

Пару часов спустя заходит Джейни — проверить, как у меня дела. Она приносит печенье и холодную диетическую колу.

— У тебя отлично получается.

Я морщу нос с сомнением. Сейчас это выглядит как тот самый момент, когда ты уже взялся за уборку, а вокруг стало хуже, чем было.

— Я тебе не завидую. Думаю, нанять специалиста для этого было самым разумным решением. Слишком много эмоций во всем этом замешано.

Мой синдром самозванца спотыкается о мысль, что меня вообще считают специалистом, и у меня неприятно покалывает в затылке.

— Я отношусь к этому как к научной библиотеке и стараюсь забыть о… — я киваю в сторону портрета. — Сложно, когда он так смотрит сверху. У меня чувство, будто меня оценивают.

— Почему бы не перенести все в библиотеку? По крайней мере, там ты сможешь спокойно работать, без его пристального взгляда.

— Думаешь, он бы одобрил? — Я поднимаю глаза на портрет, и Джейни прослеживает мой взгляд.

— Думаю, ему бы понравилось чувствовать себя в центре внимания, — сухо говорит она. — На этом и остановимся.

Джейни подхватывает стопку дневников, и мы переносим их в библиотеку.

— Он был еще тот тип. Упрямый, как осел. Мог быть обаятельным, но… — Она на мгновение замолкает и хмурится. — По моему опыту, это не всегда хороший признак в мужчине.

Я смотрю на нее вопросительно.

— Скажем так, я наелась якобы обаятельных мужчин. — Джейни приподнимает брови. — Я была замужем за одним из них пятнадцать лет.

Я не хочу лезть дальше, поэтому ограничиваюсь сочувственным кивком.

— Так что да, обаятельный. Но мог в одно мгновение обернуться против тебя. Со мной он всегда был мил, но персонал у него менялся с бешеной скоростью, а деньги он тратил как воду. Не зря это место выглядит как дорогой отель. — Она проводит рукой по отполированному дереву каминной полки. — Большинство хайлендских поместий — это потускневшее величие и темные пятна на обоях, где продали портрет, чтобы заплатить за ремонт крыши. Если, конечно, не говорить о Брайсе Ааронсоне, американском техномиллиардере, который купил соседний замок. Вот у него-то место заставляет Лох-Морвен выглядеть как Holiday Inn.

У эркерного окна стоит длинный ореховый стол, из которого открывается вид на двор.

— Вот здесь было бы удобно работать. Можно наблюдать за жизнью вокруг, пока ты разбираешься со всем этим. — Она указывает на дневники.

— У меня появляется ощущение, что все куда сложнее, чем я думала.

— Вызов, — Джейни улыбается. — Может, это вдохновит тебя на собственную книгу.