В самом деле. Преступления раскрыты. Кошкин мертв. Заборовский тоже. Мне некого больше опасаться…

Кроме себя самой. И того судии, который не ошибается.

Впрочем, есть еще один человек…

Я знала, что он придет, и не ложилась. Скорее почувствовала, чем услышала, как открылась дверь.

— Я так соскучился, — выдохнул он, обнимая меня.

И тут же замер, поняв, что я не тянусь навстречу.

— Глаша? Что случилось?

Я вывернулась из его рук, отошла к подоконнику.

— Ты меня пугаешь. — Он еще улыбался.

Я сглотнула горький ком. Заставила себя поднять взгляд.

— Помнишь, я говорила, что память возвращается?

— Помню.

— Последнее воспоминание настигло меня по дороге на ярмарку. Во время боя. Когда мне под ноги упал окровавленный топор.

— Нет, — выдохнул он.

— Да. — Как же трудно было смотреть ему в глаза! — Глаша. Та, прежняя. Она…

Не хватало ни слов, ни смелости. Кирилл не подгонял. Огонь свечи заострил тени на его лице, сделав его чужим, непривычным.

Или это он сам в мгновение стал чужим?

— Тетка сказала ей: будет так, как я велела. Выйдешь замуж за Захара Харитоновича.

Он втянул воздух сквозь зубы.

— Понимаешь? За Кошкина. Снова замуж. Снова супружеский долг. Только на этот раз не молодой мерзавец, все еще любимый, несмотря ни на что, а старый. Толстый. Вонючий. Она вышла во двор. В глазах потемнело. Поленница. Топор в колоде.

— Замолчи! — вскрикнул он. — Я не хочу в это верить.

— Но ты не сможешь не проверить. Она положила окровавленную тряпку под матрас как признание. И… когда ты обыскивал ту каморку, не разбирал печную трубу?

Он зажмурился, сжимая кулаки. Я достала из комода связку ключей. Молча — не о чем было говорить — пошла к лестнице. К узкой крутой лестнице в каморку под крышей, где я не была с того самого дня, когда исправник закончил обыск. Ключ в навесном замке провернулся с трудом.

В комнате пахло пылью. От чугунной печурки в углу к окну отходило колено трубы, как от самовара.

— Я не прошу тебя выбирать между долгом и мной, — сказала я тихо. — Это было бы нечестно.

— Замолчи.

Он шагнул к печи. Рывком, с лязгом, снял жестяное колено.

В нос ударил запах сажи. Кир… исправник сунул руку в трубу и вытащил продымленную тряпку. Рубашка. На рукаве, испачканном копотью, виднелось бурое пятно.

Мы встретились взглядами, и столько боли было в его глазах, что я не выдержала, опустила ресницы.

Правильно ли я поступила, рассказав? Не уподобляюсь ли неверному мужу, который признается жене в измене, чтобы «облегчить душу» — не думая о том, что теперь ей нужно что-то решать, как-то жить с этим грузом?

Я не знала ответа.

— Я не знаю… — эхом моих мыслей отозвался Кирилл. — Мне нужно… обдумать все это.

Я кивнула и отступила вглубь комнаты, освобождая путь к двери.

Он вылетел, все еще сжимая в руках грязную тряпку. Не оглянулся. Проскрипели ступени лестницы.

Я без сил опустилась на жесткую лежанку. Тишина. Снова шаги. Скрипнула дверь. Застучали копыта.

И только тогда я заплакала.

Дни тянулись как патока. Варенька укатила в Большие Комары: родители приехали из столицы, соскучились. С ней поехала и Марья Алексеевна: негоже отпускать барышню в дорогу одну, без сопровождающих.

«А я?» — едва не спросила я, прежде чем вспомнила, что теперь не опозоренная девица, а хваткая и всеми уважаемая вдова. Никого не удивит, что я живу одна, и пересудов не будет.

Нелидов, попросив у меня отпуск, отправился проведать мать и сестру.

Дом опустел без близких людей. Мне следовало бы пригласить кого-нибудь из соседок, хоть ту же Настю, пока она не уехала в город, погостить, немного развеять мое внезапно навалившееся одиночество. Я не смогла. Есть вещи, о которых лучше знать только одному, даже двое — уже слишком много.

Через неделю после отъезда Кирилла деревня праздновала дожинки. Позвали и меня. По улице шла целая процессия. Впереди — бабы с последним снопом, украшенным лентами и полевыми цветами. Поют, смеются. За ними — мужики, дети, старики. Вся деревня, а ведь год назад ничего этого не было. Были запуганные мужики, забитые бабы, голодные дети. Был Савелий и его тайная бухгалтерия. Была разруха и долги. Я смотрела на счастливые лица — на Матрену с Герасимом, на Стешу с Федькой — и думала, что моя жизнь здесь была не зря. Что бы ни случилось со мной, у них все будет хорошо. Я об этом позабочусь.

Вечером я составила доверенность на управление имением на имя Нелидова. Спрятала в стол. На всякий случай. Говорить пока не буду: незачем пугать раньше времени. Конфисковывать имение не станут — в конце концов, я его честно унаследовала, а не получила в результате убийства.

Полкан лежал у двери кабинета, смотрел на меня.

— Как думаешь, — спросила я его, — вернется?

Он положил морду на лапы. Вздохнул. Я тоже вздохнула.

За окном догорали костры. Ветер доносил обрывки песен, смеха и разговоров. Жизнь шла своим чередом, и ей не было дела ни до моих страхов, ни до моего ожидания.

Еще день. Еще ночь. И снова день… В конце концов я перестала считать.

Выпал первый снег. Я проснулась от тишины — той особенной тишины, которая бывает, когда белое покрывало устилает мир, глуша все звуки, будто вата. Выглянула в окно — двор побелел, стал чистым и ярким. Исчезла грязь, и лишь едва заметные следы у колодца — скоро и они исчезнут под свежим слоем снега — напоминали, что в мире я не одна.

Полкан, спавший у меня в ногах, приоткрыл один глаз и свернулся клубком, сунув нос в шерсть. Я накинула шаль, спустилась на кухню. Стеша, привыкшая, что одна я не накрываю в столовой, поставила передо мной горячий чай, пахнущий медом.

Я покачала чашку в ладонях, греясь. В кухне было натоплено, но я все равно зябла.

Он не вернется. Даже у железного исправника не хватит сил собственноручно арестовать женщину, которая ему дорога. Ведь не могло все быть ложью, правда?

Он не вернется. Пришлет Гришина или кого-нибудь незнакомого взять под стражу убийцу. Вот разговоров-то будет в уезде!

Хорошо, что на Нелидова можно положиться.

Полкан вбежал в кухню. Завертелся у моих ног, метнулся к двери, снова закрутился.

Я поставила чашку, не веря сама себе. А в следующий миг с улицы донеслось ржание.

Орлик!

Я выбежала на крыльцо. Замерла, глядя, как спешивается всадник. Без мундира, в штатском. Небритый. Осунувшийся. Такой родной, но…

Только Полкан ни в чем не сомневался, запрыгал с радостным лаем. Поставил лапы гостю на грудь, едва не уронив. Оглянулся на меня с изумленной мордой, будто вопрошая: «Ты чего? Свои, встречай!»

Я молчала. И Кирилл молчал. Смотрел на меня сквозь падающий снег.

— Дело об убийстве Агриппины Тимофеевны Верховской закрыто, — наконец сказал он. Голос прозвучал хрипло.

Я ждала.

Он шагнул ближе.

— Ее убил управляющий. Савелий Никитич Кузьмин.

— Но…

Он перебил меня:

— Покойница обнаружила его махинации с копоркой и возмутилась. Он опасался, что она доложит властям, и зарубил ее. Потом подкинул улики ее внучатой племяннице и заткнул печь, чтобы она не могла оправдать себя.

Я молчала, потрясенная.

— Дело закрыто за смертью подозреваемого. Высший судия свершит правосудие сам.

Он остановился у крыльца.

— Исправник должен найти и арестовать убийцу, чтобы свершилось правосудие. Но это было бы величайшей несправедливостью, потому что та девочка, которая от отчаяния совершила непоправимое, умерла. Угорела, вместе со своей болью и своей виной. Ты — не она.

Впервые за все время нашего знакомства Кирилл смотрел снизу вверх. И я смотрела. Не зная, что сказать.

— Та, что очнулась после пожара, — другой человек. С обрывками чужих воспоминаний, с чужой болью, но — другой. Я не судья и не священник, но я знаю одно: ты не убивала. Ты несешь ее память, ее тело, ее грехи перед людьми — но не перед законом.

Я сморгнула влагу с ресниц. Растаявший снег? Слезы?