Я кивнула.
— Значит, до завтра.
Что-то холодное и мокрое настойчиво тыкалось в мою щеку. Опять Полкан целоваться лезет?
Опять проспала! — мысль обожгла, заставив подскочить. С улицы света не пробивалось, однако учитывая три слоя штор — от кисеи до бархата — неудивительно. Я прислушалась — дом молчал. Подошла к окну — за шторами царила ночь.
— Ну и какого… — начала было я, но Полкан толкнул меня головой, обрывая, и потрусил к двери. Оглянулся, сверкнув глазами, и подтолкнул воздух носом. Мол, выпихнуть тебя, что ли?
Я накинула платье поверх сорочки, возиться с чулками не стала, всунув ноги в туфли. Едва открыла дверь, пес протиснулся между мной и косяком в гостиную. Из темноты в пятно окна выступила широкоплечая фигура. Я едва не вскрикнула, но вовремя узнала.
Стрельцов. Полностью одетый.
— Что?.. — начала было я.
— Ваш пес меня разбудил, — прошептал он. — Стащил покрывало а потом тянул за подол рубахи как назойливый ребенок.
Полкан, убедившись, что собрал свою «стаю», засуетился между нами и выходом на лестницу. Он не скулил и не лаял, только цокот когтей по полу выдавал его волнение. Подбежит к двери, вернется, заглянет в глаза — и назад.
— Похоже, он хочет, чтобы мы пошли за ним, — заметил Стрельцов. — И хочет, чтобы все было тихо.
Мы спустились во двор. Воздух еще не успел остыть — а может адреналин разогнал кровь. Пес повел нас в сторону парка.
На фоне старых лип мелькнул светлый силуэт. Я подпрыгнула: никогда не верила в привидения.
— Варвара, — выдохнул Стрельцов. Так тихо, что я скорее угадала, чем услышала.
Я на миг расслабилась. Платье. Светлое муслиновое платье, которое лунный свет превратил в белый призрак.
Она шла быстро, словно летела над тропинкой. Вот над девушкой сомкнулись кроны деревьев.
Но как? Как она прошла мимо кузена, спавшего в ближней к гостиной комнате? Флигель. Конечно. Тот флигель, через который, по словам Марьи Алексеевны, гувернантка выводила детей, чтобы не беспокоить занятых своими делами взрослых. А что он был заперт — так изнутри же и на засов. Умная девочка, когда ей что-то действительно нужно.
Пальцы Кирилла стиснули мое запястье — похоже неосознанно, потому что он смотрел не на меня, а на светлый силуэт. Меня словно током ударило. Мир сузился до точки, где его горячая ладонь касалась моей кожи. Дыхание перехватило, и в голове на мгновение стало пусто и звонко. Все мысли о Вареньке, об Алексее, о приличиях вымело начисто, осталось только ощущение его силы и тепла.
Он замер. На лице его отразилась мучительная борьба: долг старшего кузена требовал немедленно прекратить это безобразие, вернуть девчонку в дом и запереть на засов. Но что-то другое — и, похоже, Стрельцов сам не до конца понимал, что именно — говорило: жди.
Полкан решил за нас. Пес бесшумно поднялся на задние лапы и увесисто оперся передними о грудь Стрельцова. Заглянул ему прямо в лицо умными, серьезными глазами и замер, даже пасть не открывая, чтобы не дышать громко. Вид у него был красноречивее любых слов: «Не шуми. Спугнешь».
Стрельцов медленно выдохнул. Покачал головой, соглашаясь с собакой, и приложил палец к губам, глядя на меня. Я кивнула, стараясь унять дрожь — не от холода, а от его близости. Он не отпустил мою руку. Его ладонь скользнула ниже, и наши пальцы переплелись. Это вышло как-то само собой, естественно и неправильно одновременно.
Старый, запущенный парк в ночи выглядел непроходимой чащобой. Ветви лип сплелись над головой в плотный шатер, пропуская лунный свет лишь редкими, дрожащими на траве пятнами, похожими на разлитую ртуть. В этой чернильной темноте светлое платье Вареньки сияло впереди, как маяк, уводя нас все дальше от стен дома.
Мы крались следом, держась за руки будто школьники. Ни хрустнувшей ветки, ни предательского, узловатого корня под ногой — хотя днем я здесь спотыкалась через шаг. Мы словно парили над землей, ведомые какой-то незримой рукой.
Говорят, Бог хранит пьяных, дураков и влюбленных. Я нервно хихикнула про себя: к первой категории никто из нас сейчас точно не относился, а вот насчет двух оставшихся… Глядя на целеустремленную спину Вареньки и чувствуя горячую, сухую ладонь Стрельцова в своей руке, я никак не могла решить, кто мы сейчас в большей степени — несчастные влюбленные или клинические идиоты.
Варенька остановилась у старой беседки, у самого пруда. Оглянулась, прижимая руки к груди, словно пытаясь унять сердцебиение.
И тут от ствола старой липы отделилась тень и картинно рухнула на одно колено.
Ну, хоть штанину не поддернул, — фыркнула я про себя.
— Лешенька, — прошелестела графиня.
Теперь я стиснула запястье Стрельцова, призывая не вмешиваться.
Да, мы подглядывали, и это было нехорошо. Но если мы сейчас выскочим из кустов, как чертики из табакерки, унизим прежде всего Вареньку. Ей будет горько и стыдно, что за ней следят, что кто-то был свидетелем ее чувств. Пусть она сама сделает шаг от пропасти. А если все же к ней — мы успеем поймать.
Алексей схватил ее руки, начал покрывать их поцелуями — от пальчиков к запястьям, жадно, страстно.
— Я не верил, но надеялся! — жаркий шепот долетал до нас в ночной тишине. — Я знал, что твое сердце услышит меня. Я сходил с ума без тебя, Варенька! Жизнь пуста если в ней нет твоего взгляда!
Звучало это, надо признать, вполне искренне. Возможно, парень действительно влюблен по уши. Вот только влюбленность — это биохимия, она проходит. А потом остаются двое, которые смотрят друг на друга в изумлении: «А ты кто вообще такой?» И, судя по поведению Алексея в гостиной, любовь не сделала его лучше. Она не добавила ему ни ума, ни благородства.
— Лошади готовы, — продолжил он, не выпуская ее рук. — Едем. Немедленно.
Я нахмурилась. Князь Северский вряд ли одолжил гостю своих лучших рысаков для ночной прогулки. Значит, украл? Пардон, «позаимствовал» покататься, как мальчик-мажор папину тачку, будучи уверенным, что ему за это ничего не будет?
— Куда едем? — Варенька опешила. Она явно не ожидала такого напора.
— Сперва на почтовую станцию, там заночуем, — скороговоркой выложил он план. — А с утра обвенчаемся. В церкви святого Николая, в Больших Комарах. Я все подготовил, Варя! Свидетели будут ждать.
Я почувствовала, как под моей рукой окаменели мышцы Стрельцова. Он превратился в ледяную статую. Я даже удивилась, что он до сих пор не бросился откручивать голову этому ромео на месте — одно дело стихи читать, другое — тащить девицу ночью в гостиницу.
Варенька судорожно выдохнула. Глаза ее засияли в лунном свете.
— Как романтично…
Стрельцов качнулся вперед. Еще секунда — и он бы вмешался. Но Варенька вдруг отстранилась, не давая себя увлечь.
— Едем? — поторопил Алексей, потянув ее за собой.
— Постой. Ты сказал — обвенчаемся? Но… Неужели маменька с папенькой передумали и дали согласие на брак?
Алексей зло фыркнул:
— Разумеется, нет! Эти люди… они неспособны понять искренние чувства. — У них вместо сердец — счетные книги, а вместо души — закон. Они сослали тебя в эту глушь, надеясь, что ты забудешь меня. — он картинно взмахнул рукой. — Но никакие преграды не остановят по-настоящему любящие сердца!
Он снова потянул ее к себе, но Варенька — к моему огромному облегчению и удивлению Стрельцова, который перестал дышать рядом со мной, — выдернула руку.
— Не смей так говорить! — Голос ее дрогнул, но тут же окреп. — Мои родители меня любят. Они заботятся обо мне, как умеют.
— Они хотят запереть тебя в деревне! Вместо того, чтобы позволить тебе сиять на балах, занять то место в свете, которое тебе подобает!
— Да, они неправы, пытаясь нас разлучить, они ошибаются насчет тебя… Но ведь настоящая любовь переживет все преграды, правда? — ее голос дрогнул.
— Именно! — с жаром подхватил Алексей. — Именно поэтому я здесь! Я преодолел эту преграду, я приехал за тобой!
— Нет, — она покачала головой, отступая на шаг. — Тебе надо не меня убеждать в своей любви, Лешенька. Я знаю, что ты меня любишь. Тебе надо убедить их. Моих папеньку с маменькой.
