— За что, ваше благородие? — охнула она.

— Не «за что», а «зачем», — улыбнулся он. — Люди плохо болтают о барышнях, которые разъезжают по городу наедине с мужчиной. Даже если мужчина — исправник, а поездка связана с необходимостью правосудия.

Показалось мне или в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление?

Я заколебалась. Дуэнья была нужна мне как собаке пятая нога, но…

Но как же я скучала!

И он, кажется, тоже. Потому что сейчас на меня смотрел не исправник, заботящийся о приличиях. Мужчина, во взгляде которого я видела то, в чем не хотела признаться самой себе. Если мы останемся наедине, одного прикосновения хватит, чтобы я потеряла голову. Чтобы мы оба потеряли голову.

А голова мне еще пригодится.

Но лучше бы тут не было Матрены.

— У людей языки что помело, как начнут мести — не остановишь, — согласилась она.

— Но мы уже ездили с вами к Северским.

Что я несу? Мало мне только что разразившегося скандала, надо окончательно похоронить остатки репутации? Чтобы Марья Алексеевна потом не смогла защитить очередную оступившуюся Глашу, Машу или Дашу?

— Тогда мы не ехали в одной коляске. Тогда возницей был пристав. Тогда вы направлялись в гости к княгине. Тогда, наконец, я не был… — Он стиснул челюсти, будто пытаясь остановить неосторожные слова. — Я не был вынужден останавливать господина Заборовского. Любая ваша оплошность сейчас подтвердит его слова в глазах общества. Глафира Андреевна, почему вам нужно напоминать об этом?

— Потому что я — дура, — вырвалось у меня. — Простите.

Щеки зарделись. От стыда или от его взгляда?

— Однако Матрена не поможет Глафире Андреевне вернуться в имение, — очень вовремя вмешался Нелидов.

— У меня есть выезд, и я доставлю обеих в усадьбу. Тем более что дела снова требуют моего присутствия в деревне.

Нелидов кивнул. Меня так и подмывало спросить, как продвигается расследование, но не здесь. И не сейчас.

В коляске извозчика оказалось всего два места. Матрена двинулась было к козлам, но Стрельцов жестом указал ей на коляску, а сам устроился рядом с кучером. Матрена сдвинулась в угол, сжалась, стараясь занимать как можно меньше места. Я сделала вид, что не заметила ее смущения и того, как она всю дорогу смотрит на свои стиснутые на коленях руки. Сама я пыталась разглядывать город — но дома, мимо которых я проезжала днем, не узнавались и не оставались в памяти. Взгляд то и дело возвращался к прямой спине Стрельцова. Воздух между нами словно наэлектризовался, так что дышать было тяжело.

Мимо лица промелькнуло что-то светлое. Я машинально отмахнулась. Бумажная птичка изменила направление и упала прямо в руки гимназисту. Тот озадаченно посмотрел на нее, толкнул в бок приятеля. Переглянувшись, оба шмыгнули в кондитерскую. А из окна богатого особняка, мимо которого мы проезжали, раздался пьяный смех. Со второго этажа слетела еще одна птичка, и еще. Я оглянулась. За нашими спинами начал собираться народ. Мужики, бабы, мальчишки с криком и смехом тянули руки, пытаясь поймать летящих в окно птичек.

— Останови, — велел Стрельцов извозчику. — Прошу прощения, Глафира Андреевна.

Он направился к дому. Я тоже вылезла из коляски, разглядывая сцену.

Молодой человек, стоящий в оконном проеме, выглядел ровесником Кирилла, может, чуть моложе. Золотистые кудри рассыпались по высокому лбу, черты лица правильные. Если бы не мутный, расфокусированный взгляд и алая краска, заливающая щеки, с него можно было бы писать ангела. Не пухлого херувимчика с крылышками, а падшего ангела. Молодой человек был безбожно пьян. Одной рукой он оперся о раму, второй потряс бумажкой.

В толпе одобрительно засвистели.

— Это ж деньги! — ахнула Матрена. — Муж из города привез, показывал. Ассигнации.

Она выговорила это слово старательно, будто заученное. Добавила:

— И все же медь да серебро — оно вернее будет.

Молодой человек в пару движений сложил очередной самолетик и запустил в толпу.

— Кирилл Аркадьевич! Сокол вы наш ясный! — радостно закричал он, высовываясь в окно так, что я испугалась: упадет! — Вот уж не ждал! Поднимайтесь к нам, выпейте со мной! Мне сегодня невероятно везет!

Из глубины комнаты донесся чей-то недовольный пьяный голос:

— Алексей, брось свои глупости! Вернись за стол! Я должен отыграться!

— Да погоди ты! — отмахнулся пьяный. Снова свесился через подоконник. — А где же ваша прелестная кузина? Ванька, открой!

Дверь отворилась. Через некоторое время исправник появился в окне рядом с Алексеем. Сказал что-то коротко и жестко — я не расслышала, но смеяться пьяный перестал. Окно закрылось, задернулась штора.

На улице разочарованно загудели. Исправник вышел на крыльцо.

— Разойдись.

Он говорил негромко, но услышали, кажется, все. Народ заворчал, я напряглась, однако люди начали расходиться. Стрельцов дождался, пока прохожие снова двинутся по своим делам, и только тогда вернулся к коляске.

— Вам не следовало выходить из двуколки, — сказал он, подавая мне руку. — Они могли взбунтоваться, и тогда вам пришлось бы быстро уезжать.

Он был прав, поэтому я молча влезла в коляску.

— Еще раз прошу прощения за задержку. — Стрельцов взобрался на козлы. — Столичная золотая молодежь. Считают, что весь мир у их ног.

Повозка тронулась.

— Иногда я жалею, что полвека назад государь отменил обязательную службу для дворян, — с горькой усмешкой добавил Стрельцов. — Возможно, тогда таких вот… пустых прожигателей жизни было бы меньше.

Он помолчал, глядя перед собой, и добавил уже тише:

— А может, и больше. Тех, кто сломался бы, не выдержав.

Молчание стало еще более вязким, тягостным. Не знаю, о чем думал Стрельцов. Я — о том, не был ли этот красавчик предметом воздыханий Вареньки. Что сказала бы она, увидев его сегодня — если, конечно, я не ошибаюсь в своих догадках. Ужаснулась бы? Или объявила бы пьяный кураж щедростью и широтой души? У влюбленных барышень мозг отключается напрочь — и я тому отличный пример.

Я прекрасно понимала и страх Стрельцова за кузину, и ее отчаянное желание доказать, что она уже взрослая. Его попытки защитить — и ее право учиться на собственных ошибках, потому что не родилось еще ни в одном мире подростка, способного научиться на чужих.

Вот только плата за ошибки может быть чересчур велика. И этому я тоже отличный пример.

Стоит ли говорить Вареньке, что я, возможно, видела в городе ее идеал — в далеко не лучшем свете? Не поверит. Скажет — не он. Или решит спасать падшего ангела — ведь исключительно настоящей любви ему не хватает, чтобы осознать истинные ценности.

Стоит ли говорить Стрельцову о приглашении? Да. Однозначно — да. Я поежилась, представив его реакцию, и начала подбирать слова.

Как ребенок, честное слово.

Я так и не раскрыла рта, пока мы подъезжали к управе. Пока поднимались по трем ступенькам лестницы и шли по полутемному коридору — и Стрельцов приказывал какому-то служащему послать к нему за его выездом. Наконец мы подошли к двери кабинета.

— Посиди здесь, — велел он Матрене, указав на скамью. Жестом пропустил меня вперед.

Закрылась тяжелая дверь. Мир исчез. Остались только его руки, сжавшие мои плечи, и его лицо совсем близко.

— Я скучал, — выдохнул Кирилл.

И этот едва слышный шепот стер из памяти и Вареньку, и Кошкина, и Заборовского.

Я потянулась навстречу его губам — требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине — все, что у нас есть.

И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.

— Во всем здании слуховые трубы, — шепнул он. — Я схожу с ума.

С видимым усилием он отступил. Одернул китель.

— Пожалуйста, Глафира Андреевна. — Он указал на стул.

Я помедлила: колени не держали.