Я удивленно нахмурился. Интересно, что так влияет на растение. Принялся осматривать комнату и быстро нашел искомое.

Рядом с горшком стояла небольшая, серебряная пепельница, с тёмным налётом по краям. Она была старой работы, с изящным бортиком и узором, который я пока не мог рассмотреть. Она стояла в серванте среди посуды и выделялась не только по стилю, но и энергетически. И это оказалось то самое темное пятно, которое я искал.

«Попалась…» — подумал я, мысленно потянувшись к предмету.

Духов внутри не было. Ни привидений, ни демонов. Пепельница не была одержимой. Значит, это проклятье, которое сдерживается Светом. Дом был пропитан энергией намоленности и благодати, поэтому единственное, кому оно вредило, был тот самый цветок по соседству.

Проклятие было не очень старым. Я ощущал его, как неприятный привкус железа на языке. В нем сплелись и ярость, и голод, и нечто обреченное, медленно отравившее бы все вокруг, если бы находилось в другом, менее намоленном месте. Но и нейтрализовать проклятье совсем таким образом не выйдет.

— Интересно… — пробормотал я, глядя на икону, отстраняясь от считанных образов.

Соседка, старые вещи, много цветов, много света… и одна серебряная пепельница, которая впитала чью-то злую волю, и теперь медленно травит всё вокруг. Соседка, судя по всему, была уверена, что болезнь цветка обусловлена нехваткой солнца, неправильной влажностью или паразитами. И теперь хозяйка дома пытается ухаживать за растением, добавляя света, проветривая помещение, увлажняя воздух и почву. Но проблема была не в этом. Она находилась в паре сантиметров от цветка.

Надо будет по-соседски зайти к Алевтине Никитичне с визитом после завершения реставрации. Сдать работу, похвалить цветы, поблагодарить за доверие. Может даже, напроситься на чай, чтобы увидеть эту серебряную пепельницу. И попытаться осторожно узнать, откуда она у нее. Не верится, что кто-то мог подарить ее со злым умыслом.

С этими мыслями я провел рукой над поверхностью иконы, активируя плетение очистки. На первом курсе нам рассказывали обо всех тонкостях реставрационного дела. О растворителях, правильных пропорциях в очищающих смесях, и только после того, как мы освоили техническую сторону процесса, нам было позволено изучить очищающие плетения, которые делают все то же самое, только без едко пахнущих составов.

Помню, как мы все поначалу возмущались. К чему проходить через простую физическую очистку, если можно сразу приступить к более экологичному и гуманному, по отношению к самим реставраторам, методам работы с застаревшим лаком? Но потом, когда дело дошло до плетений, мы все осознали. Даже со знанием процесса «изнутри», случались серьезные проколы.

Если перестараться и влить в плетение слишком много силы, олифа могла сойти вместе с краской. Если же энергии будет мало, снятие выходило «неровным» и где-то сходило, а где-то нет. А в некоторых ситуациях магия сначала не справлялась, а после усиления плетения проедало все до дерева. Баланс снятия олифы было сложно поймать, а без практического опыта, вообще казалось обучением вслепую.

Но спустя каких-то полгода практики, каждый второй уже прекрасно чувствовал, где плетение стоило усилить, а где ослабить. Так что я сосредоточился на образе, положил пальцы обеих рук на поверхность и стал выплетать вязь из Света, позволяя способности расползтись, покрывая весь верхний слой, проникая в лаковую пленку, но не задевая цветовые слои.

Закончил плетение и убрал ладони, придерживая икону лишь за «ребра» по обе стороны.

Мне нравилось ощущать, как плетение впитывается в поверхность иконы. Но самым приятным был следующий этап: снятие пленки лака вместе с вязью. Я любил делать это достаточно непопулярным образом, снимая защитный слой сначала все четыре уголка, а затем, начиная стягивать их к центру. В итоге, когда сердцевина отходила, над иконой зависал уже отделившийся от нее лаковый слой, который оставался мутной, но все еще полупрозрачной пленкой, которую можно было одним движением собрать в комок и выбросить.

Я проделал эту процедуру и мне открылись первоначальные яркие краски, которыми была написана икона. Теперь в ней почти не осталось однозначно темных тонов. Одежды были глубоких насыщенных оттенков, а золото над краской впервые за долгие годы засияло.

И застыл, словно забыв о времени и завороженно рассматривая икону. Пока медитативное состояние не прервал стук упавшего со стола карандаша. И этот резкий звук, ударивший в тишине, заставил меня вздрогнуть. Что это? Полтергейст? У меня в мастерской? Серьезно?

Я в задумчивости поднял упавший предмет и положил его назад на стол. И вдруг услышал приглушенный голос, который доносился из глубины дома, и очень настойчиво звал меня.

Я вслушался, но слов разобрать не смог. Понял только, что на голос Насти он похож не был. Более взрослый и властный.

Словно подтверждая мои догадки, в комнате моргнул свет. И я довольно усмехнулся, вспомнив о призраке в портрете, который висел на втором этаже. И, кажется, графиня очень хотела со мной поговорить…

Я отложил икону, прикрыв красочный слой пластиковым поддоном, чтобы не налипла пыль. Встал из-за стола и направился наверх. Пока поднимался, свет моргнул раз, и мне захотелось сказать «да иду я!», но я с трудом удержался от этого порыва. Если Настя услышит, это будет выглядеть странно. Никто не знает о том, что в доме одержимый предмет. И ведать про это не должна ни одна живая душа. Как и о том, что я могу с ними разговаривать.

Настя сидела за столом приемной, увлеченно печатая. Иногда она замирала, глядя на монитор и недовольно хмурясь.

— Что-то случилось? — уточнил я.

— Да так, рабочие моменты, — отмахнулась девушка и снова принялась печатать, словно потеряв ко мне интерес. Я усмехнулся и поднялся на второй этаж. Вошел в комнату и быстро прикрыл за собой дверь.

Графиня стояла возле рабочего стола, строго осматривая помещение. Призрак был полупрозрачным, но силуэт проступил гораздо более отчетливым, чем в первый день. Платье стало чётче, складки «ткани» заметнее, а на манжетах «проступило» кружево. И я заметил, что Татьяна Петровна была уже совсем другой. Более уверенной в себе. Ожившей, что ли. И она явно этим гордилась.

— Вот вы и явились, юноша, — произнесла она с довольной интонацией и хитрой полуулыбкой. — Я уж думала, вы совсем позабыли, что у вас есть соседка.

— Которая только что уронила карандаш в мастерской и решила устроить светомузыку во всем доме, — строго заметил я и улыбнулся. — Смотрю, вы осваиваете новые способы привлечь к себе внимание.

Она приподняла подбородок и отвела взгляд к окну, словно избегая смотреть на меня.

— Я… всего лишь хотела позвать вас и показать, что учусь и осваиваю перемещения по комнате, а потом, надеюсь, и по всему дому, — смущенно оправдалась она и поспешно добавила. — Правда, я пока не могу отойти от портрета слишком далеко, но… Мне кажется, я молодец.

— Несомненно! — похвалил я. — Но я был занят работой, а при реставрации нужна максимальная концентрация. И если инструменты начнут летать по мастерской, это может повредить дорогие антикварные вещи. Так что в следующий раз просто… позовите. Голосом. Ну, или так и быть, моргнув светом, но не над рабочим столом. Хорошо?

Я с надеждой посмотрел на нее, ожидая ответа.

— Я и позвала голосом, — недовольно фыркнула она. — Но либо вы были слишком увлечены своей работой, либо мой голос… еще недостаточно окреп. Пришлось… несколько усилить эффект.

Татьяна Петровна полностью развернулась в мою сторону, и на секунду её силуэт стал плотнее.

— Но вы видите? У меня прогресс, я будто бы… оживаю.

Последнюю фразу она произнесла с грустью, понимая, что ничто не поможет ей ожить в прямом смысле. Но даже в переносном, это было хорошо. Она возвращалась к жизни, пусть и призрачной, и это могло помочь ей вспомнить, из-за чего она здесь осталась.