Он посмотрел на меня и, не дождавшись ответа, продолжил:

— Слушай, реставратор. А ты же разбираешься во всем этом старье? — спросил он и тут же добавил: — В смысле, в антикварных вещицах. Да?

— В некоторой степени, — подтвердил я. — Мы проходили курс антикварного дела. А что?

Парень хитро улыбнулся:

— А то, реставратор, — ответил он, глядя на меня. — Что, возможно, работа сейчас появилась не только у меня.

От природы я был очень любопытным человеком, так что смерть знаменитого антиквара меня заинтересовала. В коллекции у покойного наверняка имелось немало диковинок, в том числе тех, которые могут хранить тайны и сюрпризы. И только я могу считывать их историю, увидеть духов и даже попытаться поговорить с ними без свидетелей. Это может стать интересным опытом и интригующим стартом в карьере в столице.

— А почему вы решили предложить это мне? — уточнил я. — Мы же только сегодня познакомились.

Попутчик хитро взглянул на меня. Затем воровато осмотрелся по сторонам, и склонившись ко мне заговорщически прошептал:

— Хочешь верь, хочешь нет, но дар у меня особый. Я вижу, кто человек хороший, а кто не очень. Вот и предложил.

— Но я же простой реставратор, — начал я. — Не юрист, не жандарм, не…

— Это неважно, — перебил Николай. — Внештатный консультант — отличная лазейка, когда нужно подключить к делу непрофильного специалиста. Об этом не беспокойся. Платят тоже достойно, особенно с учетом неполного графика.

— Но зачем вам реставратор в таком деле? — удивился я.

— Реставрировать тебя никто не просит, — махнул рукой Николай. — Но ты ведь можешь дать оценку вещам, оценить повреждения, заметить подмену, например. Вдруг что-то в коллекции не то, за что себя выдает.

— Да, с такими задачами я, пожалуй, справлюсь.

— Так и знал, что ты толковый, — кивнул Николай и продолжил. — Любопытно даже не только такая необычная смерть, но и то, в каких условиях она случилась. Можно было бы предположить, что его кто-то на эту игру толкнул, что логично и правдоподобно. Но комната была заперта изнутри, окна закрыты…

— Классическая загадка запертой комнаты, — покивал я. — Действительно любопытно.

— Ни следов проникновения в помещение, ни магического следа. Ноль! И при этом Одинцов уткнулся лицом в бухгалтерскую книгу, а прибывший на место наряд из жандармерии зафиксировал в протоколе, что «на лице покойного осталось выражение крайнего изумления». Что ж он такого в этой книге увидел? Вопрос… Да и судя по медкарте, сердце у господина Одинцова было крепкое. Он бы еще всех своих многочисленных сыновей пережил, которые теперь радостно потирают руки и предвкушают, как будут делить отцовское наследство.

— Думаешь, это мотив? — с интересом уточнил я.

— Думать пока рано. Надо материалы изучить. Но причин убийства обычно три: месть, деньги, секс. Для романтических похождений наш покойный староват, а вот первые два вполне имеют место быть. Любопытно, что ни следов яда, ни борьбы не обнаружено. Да и комната заперта. И при жизни-то нашего коллекционера окутывали тайны, а его смерть — одна сплошная головоломка.

— Да, звучит увлекательно. Надеюсь, вы разберетесь, что к чему.

— Это обязательно, — Николай развалился в кресле в горделивой позе. Было видно, что он в своих силах уверен и предвкушает, что это дело принесет ему славу. — Ну так, а ты согласен помочь, если возникнет необходимость?

— Вполне.

— Тогда дай свой номер. А я уж дядьке тебя разрекламирую. И тебе хорошо, деньги и занятие. А то пока ты мастерскую откроешь, пока клиентскую базу соберешь. А тут уже не без дела сидеть. Подскажешь нам по той самой новой партии коллекционных штуковин, которые прибили к Одинцову перед смертью. Вдруг там какие несостыковки с накладными, подделки или еще что.

Мы обменялись номерами и оба погрузились в мысли. Такое неожиданное знакомство и порадовало, и заинтриговало меня. История смерти антиквара тоже. Казалось, Петербург встречал меня с распростертыми объятиями. А что еще ждать от города, полного мистики и тайн?

Города, где тени и призраки прошлого не просто бродят по дворам-колодцам, а вплетаются в кружево настоящего. И теперь там добавилась еще одна тень. Тень старика с лицом, застывшим в изумлении. Она вплелась в это кружево новой загадкой. И, возможно, ждет, чтобы нашептать ответ тому, кто умеет слышать тихий голос вещей. Рассказать, что же там все-таки случилось.

И я был уже близко.

Когда поезд начал плавно сбавлять скорость перед Московским вокзалом, стук колес сменился нарастающим вокзальным шумом. Той самой смесью радостных голосов встречающих, суетливым шепотом прибывающих, лязгом колесиков чемоданов и монотонным голосом диспетчера, который объявлял прибытия и отбытия поездов. Однако здесь все равно не было той лихорадочной деловой суеты, что была в Москве. Петербург встречал меня неспешно, с достоинством, словно давая время осмотреться.

Даже воздух здесь, казалось, был иным. В нём чувствовалась близость воды: влажность и какой-то особый морской запах, хотя, возможно, все это я сам себе вообразил. Потому что это все должно было перекрываться насыщенным ароматом шавермы, от которой желудок начал сиротливо поднывать, намекая, что неплохо бы поужинать как следует.

Мы с Николаем обменялись крепкими рукопожатиями и пожеланиями успехов, а затем растворились в разных потоках пассажиров. Я вышел на площадь и остановился, чтобы перевести дух.

Да, это был другой мир. Люди на улицах были одеты менее официально. Особенно это было заметно по молодежи, которая предпочитала яркие, порой даже кричащие цвета. В толпе мелькали длинные полосатые гольфы, сумки в виде животных, кепки с ушками. Даже перчатки без пальцев, хотя даже мне, несмотря на поздний вечер, было жарковато в семинарском кителе. Наряжаться здесь любят не меньше чем в Москве, но не чтобы показать статус, а скорее, в желании раскрыться, явить миру то, какой ты внутри. Будто бы выставляя маячок, по которому «свои» люди тебя найдут.

Было в этом что-то милое. Творческое. И я вдруг понял, что точно здесь приживусь.

Достал из чемодана справочник с картой и расписанием общественного транспорта. Маленькая синяя книжица должна была стать путеводителем и гарантией, что даже заблудившись, я легко найду нужный путь. Открыл брошюру и разобравшись, в какую сторону идти, вытащил ручку чемодана. Сумку с инструментами я повесил через плечо и пошел к гостинице.

Темп жизни здесь был ощутимо спокойнее, размереннее. Даже свет фонарей казался мягче. Не холодным белым, а тёплым, желтоватым. Он отражался в чуть влажном асфальте, по которому совсем недавно прошлись то ли поливомоечная машина, то ли короткая теплая морось. Я склонялся к первому варианту, потому что луж нигде не наблюдалось, а тротуар был совершенно сухой.

Вывески и огоньки заведений поблескивали и отражались в витринах. Бархатно-синее небо обволакивало город, создавая приятный фон для огоньков. Но оно уже не было темным, в него точно добавили капельку светло-желтой краски. Этот оттенок был первым вестником белых ночей, которые были уже близко, хотя пока еще не начались.

Город уже словно томился в предвкушении. Он бодрствовал, томясь в магическом полумраке, прежде чем летние светлые ночи увлекут любителей поздних прогулок в город, где два месяца в году солнце почти не садится.

И я был рад стать его частью. Из открытых окон доносились обрывки музыки, смех. На тротуарах ещё резвилась ребятня: мальчишки и девчонки той самой возрастной группы, когда детство уже почти позади, а озорство и жажда проверить на прочность нервы родителей начинают превышать страх получить ремнем.

Я неспешно шел по Невскому в сторону гостиницы, с улыбкой глядя на подростков. Таким же озорником в свое время был и я. Наш сад в родовом обветшалом, поместье под Брянском помнил все мои проделки. Строгость отца, потомственного, но небогатого дворянина, лишь подливала масла в огонь. А вот мама… Мама могла унять любую бурю одним взглядом. Она не ругала, а подзывала и мягко, но серьезно начинала разговор. Или садилась за старое пианино в гостиной и начинала играть, что меня тут же завораживало и успокаивало.