Алиса использовала все свои цифровые и человеческие связи, чтобы обеспечить им не только безопасность, но и легальное прикрытие. Идея с «Лавкой Судьбы» из мечты превратилась в стратегическую необходимость. Пока Анна и Максим давали показания, Алиса в срочном порядке оформила юридическое лицо, зарегистрировала торговую марку и, используя старые, не связанные с ее основной деятельностью каналы, сняла и отремонтировала то небольшое помещение в одном из переулков старого Арбата. Она прописала там всех — Максима, Анну, Елену, Светлану, даже Артема, обеспечив им легальный адрес и видимость законопослушной, творческой деятельности.
---
Через две недели, когда основные следственные действия были завершены и печать с их квартиры сняли, им разрешили вернуться домой. Возвращение было странным и горьким, похожим на вскрытие старой, незажившей раны.
Они стояли на пороге. Дверь, которую когда-то взламывали люди Орлова, теперь была новая, но от этого не становилось легче. Воздух в прихожей был спертым и чужим, пах пылью и остывшей жизнью. Все вещи были на своих местах, но ничто не стояло так, как они привыкли. Следы грубого обыска виднелись повсюду — сдвинутая мебель, вскрытый сейф в кабинете Максима, пустые полки, где когда-то лежали их семейные альбомы (их, видимо, забрали как «вещдоки»).
Егорка, войдя в свою комнату, замер на пороге. Его игрушки лежали в беспорядке, любимый плюшевый медведь валялся на полу. Мальчик расплакался, вырвался из рук Анны и забился в самый темный угол большого платяного шкафа, отказываясь выходить.
—Я боюсь, мама! Я не хочу тут! — рыдал он, его маленькое тело содрогалось от спазмов.
Анна опустилась на пол рядом со шкафом и,не пытаясь его вытащить, просто начала тихо говорить. Говорить о том, что плохие люди ушли и больше не вернутся. Что папа их всех победил. Что они снова дома. Она просидела так почти час, пока рыдания не стихли и уставший от страха и слез Егорка не уснул прямо на полу, среди висящей одежды.
Максим стоял в дверях в детскую, и на его лице было написано такое глухое, безысходное отчаяние и чувство вины, что Анне захотелось подойти и обнять его, чтобы утешить. Но она не могла. Слишком многое стояло между ними — не только его ложь, но и ее собственная боль, ее страх, ее неспособность забыть образ «Вулкана», который методично разрушал ее жизнь.
Их совместная жизнь в этих четырех стенах, которые были свидетелями и их безоблачного счастья, и самой чудовищной лжи, стала новым, молчаливым испытанием. Они ходили по квартире, как призраки, двигаясь по разным, не пересекающимся орбитам. Они научились слышать шаги друг друга и подстраиваться, чтобы избежать встречи в коридоре. Ночью Анна спала с Егоркой в детской, укладываясь рядом с ним на узкой кровати, а Максим — в гостиной на жестком диване, уставившись в потолок.
Их общение свелось к обмену короткими, необходимыми фразами, как у двух соседей по коммуналке:
«Завтра в восемь заберу Егорку из садика».
«Счет за электричество пришел».
«В холодильнике кончилось молоко».
Эта ледяная стена недоверия была, возможно, тяжелее, чем прямой конфликт. Конфликт — это жар, огонь, который можно потушить. А это была вечная мерзлота, медленно проникающая в самое нутро.
Перелом наступил спустя неделю такого сосуществования. Анна не выдержала. Ее нервы, и без того натянутые как струны, готовы были лопнуть от этой тишины, от этого хождения по кругу. Егорка наконец-то начал по ночам оставаться в своей кровати один, и Анна вернулась в свою спальню. Но спать она не могла. Она лежала и слушала, как в гостиной ворочается Максим.
Она встала, накинула халат и вышла. Он сидел на диване, уставившись в выключенный телевизор, его лицо в свете уличных фонарей выглядело изможденным и постаревшим.
—Мы не можем так продолжать, Макс, — сказала она, и ее голос прозвучал хрипло от невысказанных слов.
Он вздрогнул, словно его ударили током, и медленно повернул к ней голову.
—Я знаю, — его ответ был тихим, полным капитуляции.
— Что мы будем делать?
—Я не знаю, — честно признался он, опуская голову. — Я каждый день просыпаюсь и думаю, как заслужить твое прощение. Как повернуть время вспять. И понимаю, что это невозможно. Некоторые вещи нельзя простить. Некоторые раны не заживают бесследно.
— А ты не просил прощения, — тихо, но четко сказала она. — Ты просто... был рядом. Все эти недели. Дрался за нас в лесу. Рисковал жизнью. Молча терпел все эти допросы. Молча лежал на этом диване.
— Потому что это единственное, что я могу сделать! — его голос внезапно сорвался, в нем прорвалась вся накопленная боль. — Любить тебя и защищать. Даже если ты никогда не сможешь полюбить меня снова. Даже если ты будешь смотреть на меня и видеть только агента «Вулкана». Я буду стоять на этом рубеже. Потому что другой жизни у меня нет. Потому что ты и Егорка — это все, что у меня есть.
Она села в кресло напротив него, обняв себя за плечи. В комнате было прохладно.
—Я не знаю, что я чувствую, Макс. Искренне не знаю. Иногда я смотрю на тебя, когда ты играешь с Егоркой или пытаешься что-то починить на кухне, и я вижу того мужчину, который когда-то чинил мой ноутбук в кафе. Который учил меня стрелять в тире, смеясь над моей неуклюжестью. Который смотрел на меня так, как будто я — единственная женщина на свете. А иногда... особенно ночью... мне кажется, что я просыпаюсь, а рядом со мной в постели лежит незнакомец. Человек, который годами вел двойную жизнь, который мог в любой момент... И мне становится так страшно, что я готова бежать. И я чувствую себя сумасшедшей.
— Ты не сходишь с ума, — он горько улыбнулся, и в этой улыбке была бездна печали. — Ты просто видишь меня всего. И хорошего, и плохого. Ложь и правду. Агента и мужа. Я не прошу тебя это забыть. Это было бы неправильно и... недостойно тебя. Я просто прошу... дай мне шанс. Не простить. Просто дай мне шанс показать, кем я хочу быть. Отныне. Каждый день. Для тебя. Для нашего сына.
Она молча смотрела на него, и впервые за долгие недели позволила себе не копаться в прошлом, не пережевывать старую боль, а посмотреть в будущее. Одинокое будущее без него? Будущее, в котором она одна будет растить травмированного ребенка, опираясь лишь на помощь друзей? Или будущее, в котором есть этот сильный, сложный, совершавший чудовищные ошибки, но бесконечно преданный им с Егоркой человек? Человек, который, как и она, прошел через ад и вышел из него сломанным, но не сломленным.
Они были двумя половинками разбитого сосуда. Можно было попытаться склеить его, и он стал бы целым, но швы всегда были бы видны. А можно было оставить осколки и пытаться жить с дырой внутри. Но она помнила его объятия в снегу. Помнила, как он стоял перед дулом пистолета Орлова. Помнила, как его голос, полный веры в нее, вел ее через лабиринт вероятностей.
— Давай начнем заново, — прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим. — Не с чистого листа. Слишком много написано на старом. Слишком много крови и слез. Но... давай попробуем перевернуть страницу. Вместе. Не сразу. Не сегодня. Но... попробуем.
Он смотрел на нее, и в его глазах, помимо усталости и боли, зародилась надежда. Такая хрупкая, такая незащищенная, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть ее.
—Я сделаю все, Анна. Все, что в человеческих силах. Я буду тем, кем ты захочешь меня видеть. Я буду носить камни, если понадобится. Только дай мне этот шанс. Я сделаю так, чтобы ты никогда не пожалела об этом решении.
Это не было мгновенным примирением. Не было страстных объятий и поцелуев, стирающих все грехи. Это было началом долгой, трудной, кропотливой работы. Работы по восстановлению не дома — его стены можно было починить, — а доверия. Того самого хрупкого хрусталя, что был разбит вдребезги.
Они начали с малого. С совместных завтраков. Сначала это были неловкие трапезы под аккомпанемент звoнa ложек о тарелки. Потом они начали обсуждать планы на день. С прогулок втроем с Егоркой в ближайшем парке. Мальчик, видя их вместе, понемногу начал оттаивать. Его заикание стало реже, по ночам он просыпался уже не так часто. С разговоров по вечерам, когда Егорка уже спал. Они сознательно не касались прошлого. Они не вспоминали ни Орлова, ни «Вулкан», ни слежку. Они говорили о будущем. О «Лавке Судьбы». О том, как идет реабилитация у Елены. О том, как Артем, выписавшись из больницы, уехал к сестре в другой город, чтобы прийти в себя. О том, каким человеком они хотят видеть Егорку. О книгах, о фильмах, о простых, бытовых вещах, которые когда-то составляли ткань их нормальной жизни.
