Страх, первоначальный и оглушающий, постепенно начал сменяться странным, острым, почти лихорадочным возбуждением. У нее была сила. Непонятная, дикая, пугающая и болезненная, но сила. Она могла видеть. Она могла знать. Она могла, пусть и ценой собственных страданий, заглядывать за завесу вероятностей.

Она должна была научиться это контролировать. Не позволять боли управлять собой. Сама стать хозяйкой этого дара.

В ту ночь она легла спать рядом с беспечно спящим Максимом с совершенно новым, незнакомым ей ранее чувством — не просто безысходного отчаяния, а холодной, выстраданной решимости. Она будет экспериментировать. Она будет пытаться вызывать эти видения сознательно, направлять их, как луч фонаря, а не быть беспомощной игрушкой в их руках.

---

Следующие несколько дней стали для нее временем тихих, отчаянных, почти одержимых экспериментов. В моменты, когда она оставалась одна, она пыталась сосредоточиться, отрешиться от внешнего мира, медитировать, вызывать в воображении простые, бытовые ситуации. «Что будет, если я предложу Максиму в эти выходные поехать за город, на природу?» или «Успею ли я дойти до магазина до того, как хлынет обещанный дождь?».

Сначала ничего не получалось. Лишь нарастающая головная боль, чувство опустошения и горькое разочарование. Она сидела с закрытыми глазами, концентрировалась изо всех сил, но в ответ была лишь темнота за веками и назойливый шум в собственной голове. Казалось, дар снова ушел в спячку, испуганный ее попытками взять его под контроль.

Но потом, на четвертый день ее попыток, случился прорыв. Она мыла посуду после завтрака, глядя на однообразную струю горячей воды и мыльную пену, и ее мысли снова ушли в себя, в привычную колею боли и обреченности. И в этот момент у нее снова зазвенело в ушах, мир поплыл, и она увидела — нет, не увидела, а скорее, ощутила — два варианта: в одном ее пальцы разжимаются, и тарелка выскальзывает, падает на кафельный пол и разбивается с оглушительным грохотом; в другом — ее хватка остается крепкой, и она ставит тарелку на сушилку целой и невредимой. Видение было мгновенным, как вспышка, длящейся доли секунды. Она среагировала чисто инстинктивно, крепче сжала фаянсовую тарелку, и через мгновение она уже стояла на сушилке, целая.

Успех был крошечным, почти смешным. Но для Анны он стал огромной, вселяющей надежду победой. Ее дар был реальным. Он существовал. И он реагировал не на силу воли, а на сильные, искренние эмоции. На боль. На отчаяние. На страх. Именно они были тем ключом, который открывал дверь в миры вероятностей.

И именно боль стала ее главным проводником и, как она с ужасом поняла, инструментом. Каждый раз, когда она позволяла себе думать о масштабе предательства Максима, о той глубокой, пронизывающей все ее существо лжи, в которой она жила, ее грудь сжималась от физической боли, и дар просыпался, болезненный, неконтролируемый, как судорога. Она видела обрывки возможных ссор, молчаливых уходов, горьких разоблачений. Она видела, как Максим, отвернувшись к окну, говорит по защищенному телефону со своим начальством, и слышала отрывки фраз: «...стабильна... полный контроль... оракул спит... угроз нет...»

«Оракул спит». Нет, черт возьми. Оракул просыпается. И он учится. И он в ярости.

Она быстро поняла, что не может позволить себе делать это дома. Слишком рискованно. Максим, с его натренированной наблюдательностью, или кто-то из его коллег, наблюдающих за квартирой, могли засечь ее странное состояние — внезапную бледность, дрожь, отрешенный взгляд. Она стала использовать для своих экспериментов ежедневные прогулки с Егоркой. Они ходили в самые отдаленные, безлюдные парки, садились на скамейку, скрытую кронами деревьев, и пока сын увлеченно копался в песочнице или гонял голубей, она закрывала глаза и пыталась направить свой зарождающийся дар не на бытовые мелочи, а на главное, на вопрос, который жёг ее изнутри.

«Где мне искать таких, как я? Кто они? Как мне их найти?»

Сначала в ответ была лишь пустота, лишь черный, непроглядный бархат неведения. Потом — калейдоскоп бессмысленных, мельтешащих образов: лица незнакомых прохожих на улице, витрины магазинов, дорожные знаки, узоры на асфальте. Ничего полезного. Ни одной зацепки.

Но однажды, когда Егорка, утомленный беготней, крепко уснул в своей коляске, а она сидела на скамейке в самом дальнем, глухом углу большого лесопарка, отчаяние снова накатило на нее с такой силой, что перехватило дыхание. Она думала о том, что, возможно, она и вправду единственная такая. Уникальный, странный, ни на что не похожий экспонат в секретной коллекции какой-то могущественной и безжалостной организации. Мысль о таком одиночестве была невыносимой, леденящей душу.

Боль, острая и жгучая, снова сжала ее горло, потемнело в глазах, и мир вокруг снова поплыл, потерял очертания. На этот раз видение было иным, непохожим на предыдущие. Она не видела вариантов будущего. Она увидела... женщину. Она стояла в просторной, светлой, залитой солнцем студии, за большим деревянным мольбертом. В ее руках были кисти и мастихин, на холсте — крупное, абстрактное полотно, полное яростных, темных, почти агрессивных мазков, где смешались глубокий синий, кроваво-красный, черный и выбеленный, грязно-желтый цвет. Женщина была лет на десять-пятнадцать старше Анны, со строгими, но удивительно красивыми, выразительными чертами лица и седыми прядями в густых темных волосах, собранных в небрежный пучок. И она смотрела. Не в пространство, а прямо на Анну. Сквозь время, сквозь расстояние. Ее глаза, темные и глубокие, были полны такой же боли, такого же безысходного одиночества и... понимания. Она что-то сказала, беззвучно, лишь губы шевельнулись. Но Анна, напрягая все свое существо, сумела прочесть по ним: «Иди. Найди меня».

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Анна сидела, тяжело и прерывисто дыша, с бешено колотящимся, готовым выпрыгнуть из груди сердцем. Это была не случайная незнакомка, не плод ее воспаленного воображения. Это была одна из них. Она знала это с абсолютной, неопровержимой уверенностью. Та женщина тоже была оракулом. И она ее ждала. Она знала о ее существовании и звала ее.

Но где ее искать? «Студия». Художница. Анна огляделась по сторонам, словно надеясь увидеть ее силуэт в конце аллеи или за деревом. Конечно, нет. Но теперь у нее была зацепка. Художница. Со своей студией. Своими картинами.

В тот вечер, вернувшись домой и уложив Егорку, она с новой, жаждущей энергией принялась за поиски. Она дождалась, когда Максим уйдет в кабинет, включила свой ноутбук, активировала режим инкогнито и начала методично искать художественные студии, мастерские, арт-кластеры, галереи в их районе и в соседних. Их оказалось десятки, если не сотни. Как найти одну-единственную? Это был поиск иголки в стоге сена.

И тогда она вспомнила видение во всех его сенсорных деталях. Светлая, высокая студия. Большое панорамное окно, залитое светом. И та самая картина. Абстрактная, но не хаотичная, а несущая в себе мощный, яростный заряд, полная темных, тревожных красок. Она попыталась снова вызвать в памяти образ этой картины, сосредоточиться на ней, прочувствовать ее настроение. И тут ее взгляд упал на ее собственный планшет для рисования. Она была дизайнером. Она обладала развитой зрительной памятью и навыком воспроизводить то, что видела.

Сердце снова забилось чаще. Это была идея. Она открыла графический редактор, взяла стилус и начала, дрожащей от волнения рукой, воссоздавать ту самую, запомнившуюся ей картину. Это было трудно — образ уже начинал расплываться, стираться. Но она помнила общее настроение, композиционный строй, это хаотичное на первый взгляд, но внутренне строгое сочетание цветов — глубокий синий ультрамарин, кровавый кармин, угольно-черный и выбеленный, грязновато желтый охровый.

Она работала несколько часов, с перерывами, прислушиваясь к шагам за дверью. Наконец, у нее получилось изображение, очень близкое к тому, что она видела в видении. Оно дышало той же тревогой, той же болью и той же силой. Она сохранила файл и начала использовать функцию обратного поиска по картинкам. Сначала — ничего. Потом, после десятка вариаций запросов, добавления слов «абстракция», «современное искусство», «студия», она наконец нашла слабое, но явное совпадение. Не саму картину, а очень похожий стиль, ту же технику, то же цветовое решение. Ссылка вела на сайт небольшой, частной художественной галереи, расположенной в старом, богемном районе в центре города. Галерея называлась «Альтернатива».