Она стала виртуозной, безупречной актрисой. Ее улыбки появлялись ровно в те моменты, когда этого следовало ожидать. Ее забота о Максиме и Егорке была настолько естественной и всеобъемлющей, что могла бы служить учебником для молодых жен. Ее любовь, которую она изображала, была настолько убедительной, что порой, в самые темные минуты одиночества, она и сама почти начинала верить в этот тщательно выстроенный спектакль. Но затем маска падала, и она оставалась наедине со всепоглощающей, рвущей душу на части болью и немой, яростной яростью, не находившей выхода.
Именно в эти минуты отчаяния она и начала вести свой тайный дневник. Не в компьютере или телефоне, которые наверняка были под колпаком, а по-старинке, в старой, потрепанной тетради в синем узорчатом переплете, которую она нашла на самой дальней полке и спрятала на дне ящика с зимними вещами, под стопкой свитеров. Она записывала в нее все. Сны, которые стали возвращаться с пугающей регулярностью — но теперь это были не красивые, тоскливые альтернативы, а обрывочные, тревожные, порой пугающие образы, полные символов, которых она не понимала. Она скрупулезно фиксировала маршруты своих ежедневных прогулок с Егоркой, отмечая в уме, а потом занося в тетрадь номера и марки машин, которые, как ей казалось, встречались им слишком часто. Она записывала странные, на первый взгляд невинные фразы, оброненные Максимом, которые теперь, просвеченные рентгеном нового знания, звучали как закодированные команды или проверочные зонды: «Ты сегодня какая-то задумчивая» (проверка эмоционального состояния), «Тебе не кажется, что пора сменить обстановку?» (тест на лояльность и желание перемен), «Ира звонила, спрашивала, не хочешь ли съездить с ней на шоппинг» (проверка социальных контактов).
Но больше всего ее мучил и одновременно манил главный, нераскрытый вопрос: что же такое, в конце концов, этот «оракул»? В отчетах это слово звучало как некий латентный потенциал, сила, которую они стремились контролировать, но не могли до конца оценить. Ее сны? Ее обостренная, почти болезненная интуиция? Она всегда была чересчур восприимчивой, слишком остро чувствовала настроение людей, иногда с пугающей точностью предугадывала незначительные события — звонок телефона, приход почтальона, содержание письма. Но это же не магия? Не сверхъестественное? Это просто... особенность психики, не более.
Однажды вечером, ровно через десять дней после дня рождения, когда напряжение внутри нее достигло точки кипения, случилось нечто, что навсегда перевернуло все ее представления о себе, о мире и о той роли, которую она в нем играла.
Максим снова задержался на «работе». Егорка, утомленный долгой прогулкой, уже сладко спал, посапывая в своей кроватке. Анна сидела в гостиной, в темноте, освещенная лишь мерцающим экраном планшета, и тщетно пыталась сосредоточиться на эскизе кухни для новых, требовательных клиентов. Но линии расплывались перед глазами, формы не складывались в гармоничную композицию. В голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же, изматывающий вопрос: «Как мне найти других? Как понять, кто я на самом деле? Как вырваться из этой паутины?»
Отчаяние, густое, черное и липкое, как деготь, накатывало на нее волнами, грозя захлестнуть с головой. Она чувствовала себя такой невыносимо одинокой в своей ужасной правде, такой загнанной в угол, такой беспомощной. Она закрыла глаза, пытаясь сдержать подступающие к горлу спазмы и слезы. И тогда это случилось.
Сначала это была просто головная боль — резкая, давящая на виски, как будто ее череп сжимали в тисках. Потом мир вокруг поплыл, закружился, зазвенел в ушах нарастающим, пронзительным гулом. Она почувствовала приступ тошноты и инстинктивно схватилась за край стола, чтобы не упасть. А потом... потом ее сознание куда-то провалилось, провалилось в какую-то зыбкую, дрожащую трещину между мирами.
Она не уснула. Она оставалась в сознании, но реальность вокруг нее расслоилась, раздвоилась, растроилась. Она физически ощущала себя сидящей на своем диване, на знакомом бархатистом покрытии, и в то же время она видела... другие варианты этого вечера, разворачивающиеся прямо сейчас, как параллельные киноленты.
Вариант первый. Дверь открывается с привычным щелчком, входит Максим. Он выглядит усталым, но не изможденным. Бросает ключи на прихожую тумбу с глухим стуком. Проходит в гостиную, подходит к ней сзади, наклоняется и целует в макушку. «Как день прошел?» — его голос обычный, немного хриплый. «Нормально», — отвечает она, не отрывая взгляда от планшета, ее голос плоский, безжизненный. Он чувствует ее холодность, ее отстраненность, его лицо становится озабоченным, в глазах мелькает тень. Он садится рядом, пытается заговорить, спросить, что случилось, но она отстраняется, делает вид, что полностью поглощена работой. Ночью они лежат в одной кровати, повернувшись спиной друг к другу, и между ними лежит незримая, холодная стена.
Вариант второй. Дверь открывается, входит Максим. Он усталый, но на его лице, в напряженных складках вокруг рта, в бегающих глазах — следы не рабочего напряжения, а какого-то другого, внутреннего, почти панического. Он не смотрит на нее, не здоровается, молча проходит в свой кабинет. Дверь закрывается не до конца. Она слышит, как он звонит кому-то, говорит тихо, отрывисто, сдавленно: «Нет, ничего подозрительного. Все чисто. Держу ситуацию под полным контролем. Никаких проявлений». Потом он выходит, пытается натянуть на лицо привычную маску, улыбнуться, но его глаза остаются пустыми, выгоревшими, как у человека, видевшего слишком много.
Вариант третий. Дверь не открывается. Проходит час. Два. Она проверяет телефон — нет сообщений. Чувство тревоги, сначала легкое, как щекотка, начинает нарастать. Она звонит ему — после долгих гудков раздается автоответчик: «Абонент временно недоступен». Тревога перерастает в беспокойство, затем в страх. Она начинает ходить по квартире, подходить к окну, всматриваться в темноту. Через три часа на ее телефон приходит короткая, безличная смс: «Задерживаюсь. Не жди. Спи». Никаких объяснений, никаких «люблю» или «скучаю».
Видения были не просто картинками. Они были полными, осязаемыми сценами. Она не просто видела их, она чувствовала эмоции каждой версии себя в этих реальностях — холодную, немую обиду и разочарование в первом случае; леденящий, пронизывающий до костей ужас и осознание полной своей беспомощности во втором; тревожное, грызущее беспокойство и щемящую тоску в третьем. Это длилось, наверное, всего несколько секунд, но субъективно показалось вечностью. Когда сознание с громким, оглушительным щелчком вернулось в норму, она сидела, вся в холодному поту, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Сердце колотилось с такой силой, что ей казалось, его стук слышен по всей квартире.
Что это было? Галлюцинация на почве нервного истощения? Психический срыв, к которому она шла все эти дни?
Но это было слишком реально. Слишком подробно. Слишком... логично. Она посмотрела на часы на планшете. С момента, как она закрыла глаза, прошло не больше минуты. Минуты, которая перевернула все.
И тут ее осенило, как удар молнии. Это не сны. Это не галлюцинации. Это и есть ее дар. Ее сила. Объяснение слову «оракул». Она видела не прошлое и не беспочвенные фантазии. Она видела возможные, вероятные варианты ближайшего будущего. Прямо здесь и сейчас. И, что самое главное, от ее собственного состояния, от ее выбора, от ее следующего действия зависело, какой из этих вариантов воплотится в реальность.
Мысли понеслись вихрем, сшибая и опрокидывая все прежние представления. Значит, все ее старые, яркие, изматывающие сны об Артеме... это не были просто сны-утешения или сны-наваждения? Это были окна в другие, реально существующие ветки реальности? Те, где она осталась с Артемом? Те, где она никогда не встретила Максима? Те, где она была счастлива по-другому, или, возможно, еще несчастнее?
Она снова, с новой силой, вспомнила злополучную строчку из отчета. «Потенциал не оценен в полной мере». Они не знали, на что она на самом деле способна! Они просто знали, что она — необычная, аномальная. И хотели держать ее в «стабильном», подавленном состоянии, под полным контролем, пока не поймут, как ее можно использовать, или пока не убедятся, что она не представляет угрозы.
