Она наблюдала за Виктором теперь совершенно другими, проснувшимися глазами. Раньше он казался ей просто немного странным, замкнутым, немного «не от мира сего» другом мужа. Теперь же она видела в нем агента. Надзирателя. Его глаза, холодные, словно куски льда, и невероятно оценивающие, медленно скользили по квартире, по гостям, по разбросанным игрушкам, и неизменно, с пугающей регулярностью, возвращались и задерживались на ней. Он пил чай, сидя в кресле в позе отдыхающего хищника, и кажется, был единственной неприступной, непоколебимой скалой, вокруг которой кипела беззаботная детская суматоха.

Анна старалась держаться подальше от него, инстинктивно выбирая место в комнате, где его взгляд не мог бы зацепиться за нее надолго. Его присутствие вызывало у нее приступ чистейшего, животного страха. Она боялась, что он, опытный профессионал, увидит что-то в ее глазах, почувствует фальшь в ее смехе, заметит неестественность ее движений.

Праздник, тем временем, шел своим чередом, как хорошо отрепетированный спектакль. Егорка был абсолютно счастлив, бегал с новыми игрушками, дудел в дудочки, которые подарила Ира, показывал папе детали от конструктора. Максим был образцовым хозяином и отцом. Он подкидывал сына, вызывая визг восторга, играл с ним в догонялки вокруг стола, разливал гостям напитки, шутил с Сашкой. Анна наблюдала за этой идиаллистической, теплой семейной картиной и чувствовала, как ее буквально тошнит от этого зрелища. Все было так, как должно быть в самой прекрасной мечте. И все было фальшивым, бутафорским, как декорации в театре.

В какой-то момент, когда Ира и Сашка, вовлеченные в азартную игру, устроили с Егоркой бег с препятствиями в гостиной, а Максим вышел на кухню за очередной порцией напитков и закусок, Анна невольно осталась наедине с Виктором. Он сидел все в том же кресле и смотрел на нее своим пронзительным, бесстрастным взглядом, словно ожидал этого момента.

— Хороший у вас мальчик, — сказал он неожиданно, нарушив молчание. Его голос был ровным, металлическим, абсолютно лишенным интонаций, как у автомата.

—Спасибо, — ответила Анна, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки. — Мы стараемся.

—Максим отзывается о вас очень высоко. Говорит, вы очень хорошая мать. И образцовая жена.

В его словах не было ни капли комплимента или тепла. Это была сухая, отстраненная констатация факта. Полевой отчет о состоянии объекта.

—Он мне тоже хороший муж, — выдавила она, чувствуя, как по ее спине, под тонкой кофточкой, ползет холодный, липкий пот. — Лучший.

Виктор медленно, будто с трудом, кивнул, его взгляд стал еще более пристальным, тяжелым.

—Вы выглядите уставшей. Сильно. Все в порядке? Не заболели?

Вопрос прозвучал как формальная, вежливая забота, но Анна, настроенная на его волну, уловила в нем отчетливую нотку профессионального, служебного интереса. Проверка на отклонение от нормы. Тест на стабильность.

—Просто хлопот много, предпраздничных. Спасибо, что беспокоитесь, — она сделала глоток из своего бокала с водой, чтобы смочить пересохшее горло.

В этот момент, словно по сигналу, вернулся Максим с подносом, полным стаканов. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул между ней и Виктором, но его лицо осталось абсолютно невозмутимым, лишь в уголках губ заплясали знакомые ей морщинки — его версия улыбки.

—Виктор, не хочешь помочь донести? Там еще салат остался.

—Конечно, — агент поднялся с кресла с легкостью, не свойственной его грузной фигуре, и беззвучно последовал за ним на кухню.

Анна осталась одна в гостиной, прислонившись к косяку двери и пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Этот короткий, ничего не значащий для постороннего уха разговор был для нее настоящей пыткой, проверкой на прочность. Она поняла, что Виктор — не просто коллега или подчиненный Максима. Он был надзирателем более высокого уровня. Возможно, он курировал и контролировал самого Максима, агента «Вулкана». Над тюремщиком был старший тюремщик.

---

Торт со свечами, всеобщее задувание, аплодисменты, щелчки фотоаппаратов. Анна снимала все на видео, как любая любящая, современная мать, и ее лицо сияло искусственной, тщательно выстроенной радостью. Егорка, разгоряченный, раскрасневшийся и абсолютно счастливый, забрался к Максиму на колени, обвил его шею ручками и прижался к его груди.

— Папа, ты самый лучший! — прошептал он, и в его голосе была такая безоговорочная любовь и доверие, что у Анны снова сжалось сердце.

Максим прижал сына к себе, закрыл глаза на секунду, и когда открыл их, то посмотрел на Анну через стол. Его взгляд был полон той самой, глубокой, бездонной нежности, которая всегда заставляла ее таять. И в этот самый миг, несмотря на всю свою боль, ярость и знание страшной правды, Анна на долю секунды усомнилась. А может, она все неправильно поняла? Перевернула с ног на голову? Может, это какая-то ужасная ошибка, чудовищное совпадение? Ведь этот человек, так крепко и нежно держащий их сына, не мог быть абсолютным, законченным монстром. Он любил Егорку. Это она чувствовала наверняка, это нельзя было подделать.

Но потом, как холодный душ, ее окатило воспоминание — строчка из отчета, выжженная в памяти: «Потомство — ключевой дополнительный фактор стабилизации объекта и эффективный рычаг давления на «Сирену» в случае проявления нестабильности или неподчинения». И все сомнения испарились, не оставив и следа. Его любовь к сыну, какой бы настоящей она ни была, была вписана в план. Или, что было еще чудовищнее, она была настоящей, но это ни на йоту не мешало ему использовать ребенка, их общего сына, в своих служебных, бесчеловечных целях. И то, и другое было одинаково ужасно и не простительно.

После торта и вручения подарков Ира и Сашка, немного уставшие, стали собираться. Виктор ушел почти сразу после застолья, сославшись на неотложные дела, как и предупреждал. Наконец, дверь закрылась за последним гостем, и в квартире воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, безмятежным дыханием спящего Егорки, которого, утомленного и довольного, уложили в кровать после долгого, насыщенного и эмоционального дня.

Анна стояла на кухне, залитой желтым светом люстры, и механически, почти автоматически мыла посуду, расставляя чистые тарелки на сушилке. Она чувствовала его приближение, прежде чем он тихо вошел и снова обнял ее сзади, прижавшись щекой к ее спине. Она замерла, и кусок мыла выскользнул из ее онемевших пальц и с глухим стуком упал в раковину.

— Ну что, выжили, командир? — тихо, с легкой усталостью в голосе спросил он, целуя ее в висок через волосы.

—Да, — ее голос прозвучал хрипло и отдаленно. — Он был счастлив. Это главное. Это единственное, что имеет значение.

— Это главное, — согласился он, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. Он мягко повернул ее к себе, заглянул в глаза. Его взгляд был мягким, уставшим, но невероятно внимательным, изучающим. — А ты? Ты счастлива, Аня?

Вопрос повис в воздухе между ними, налитый ядом, фальшью и невысказанной болью. Она смотрела в его серые, такие знакомые и такие чужие теперь глаза — глаза человека, который построил и затем разрушил ее мир. Глаза человека, которого она все еще, черт возьми, по какому-то извращенному инерцией чувству, любила. И ненавидела себя за эту любовь, эту слабость.

Она подняла руку, медленно, будто против воли, и коснулась его щеки, его легкой, колючей щетины. Жест был внешне нежным, ласковым, но внутри нее все кричало, рвалось и металась в поисках выхода.

—Конечно, счастлива, — прошептала она, глядя прямо в его глаза, в эту бездну лжи. — У меня есть ты. Есть Егорка. Есть наш дом. Что еще для счастья надо? Больше ничего.

Она встала на цыпочки и быстро, почти торопливо, поцеловала его в губы. Коротко, сухо, боясь, что не выдержит и секунды больше этого прикосновения, этого вкуса предательства. Этот поцелуй был самым трудным, самым отвратительным и самым циничным действием в ее жизни. Он был пеплом, ложью и смертью.