Рядом, разметавшись, посапывал Максим. Его рука, тяжелая и теплая, лежала на ее талии — привычный, владеющий, нежный жест, который еще вчера заставлял ее трепетать от счастья и чувства защищенности. Теперь его прикосновение жгло ее кожу, как раскаленная докрасна кочерга. Ей до физической боли хотелось сбросить эту руку, оттолкнуть его, закричать, ударить, впиться ногтями в это лживое, спокойное лицо. Но она не шелохнулась, лишь глубже вжалась в подушку, имитируя глубокий сон. Она должна была играть. Ради Егорки. Ради их с ним шанса на выживание.

Мысли о сыне, словно раскаленный нож, пронзали ледяной панцирь, причиняя острую, живую, невыносимую боль. Он был невинной, ничего не подозревающей жертвой в этой чудовищной, бесчеловечной игре. Ее ребенок. Ее единственная настоящая, неоспоримая, чистая реальность в этом кошмаре. Она должна была защитить его. Любой ценой. Даже от его собственного отца.

— Мама! Папа! — веселый, звонкий крик из детской, прорезавший утреннюю тишину, заставил ее вздрогнуть всем телом. — Я проснулся! Сегодня мой день!

Максим заворчал что-то нечленораздельное во сне, потянулся, и его рука инстинктивно сжала ее талию сильнее. Он притянул ее к себе, все еще не открывая глаз, и его губы коснулись ее плеча.

—С добрым утром, красавица, — прошептал он, и его голос, хриплый от сна, прозвучал так знакомо и родно, что на мгновение ей захотелось повернуться и забыть все, как страшный сон. — Слышишь? Наш командир уже поднял боевую тревогу.

Его голос был ложью. Его прикосновение — ложью. Его утреннее бормотание — частью роли. Анна прикусила внутреннюю сторону щеки до крови, заставляя себя повернуться к нему и натянуть на лицо подобие улыбки. Улыбка получилась напряженной, застывшей, гримасой, но в полумраке комнаты, в утренней неразберихе, это, казалось, было не так заметно.

— С добрым утром, — ее собственный голос прозвучал сипло и чужим. — Пойду к нему.

Она выскользнула из его объятий, словно от прикосновения чего-то ядовитого, липкого, и, не глядя на него, направилась в детскую. Каждый шаг по мягкому ковру давался с невероятным усилием, будто она шла по колючему стеклу. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке. Наблюдал? Анализировал? Проверял, не изменилось ли что-то в ее походке, не выдадут ли ее сжатые плечи или слишком резкие движения?

Егорка сидел в своей кроватке, сияющий, как маленькое солнце, с разметавшимися темными волосиками и сияющими глазами цвета грозового неба. Он протянул к ней ручки, и его лицо озарила такая беззаветная, чистая любовь и радость, что у нее снова сжалось сердце.

—Мама! Я уже большой! Мне целых тли!

— Да, мой хороший, уже совсем большой, — она подхватила его, прижала к себе так сильно, что он пискнул от неожиданности, вдыхая его теплый, молочный, детский запах. Это был ее единственный якорь, единственная нить, связывающая ее с реальностью и удерживающая от полного сползания в безумие. — С днем рождения, мой мальчик. С днем рождения.

Она держала его, закрыв глаза, и слезы, горькие и соленые, снова подступили к горлу, но она с силой глотала их, заставляя себя улыбаться, делать вид, что это слезы радости. Она должна была быть сильной. Стальной. Для него. Ради него.

---

Завтрак прошел в привычной, казалось бы, утренней суматохе. Анна суетилась на кухне, готовя Егорке его любимые, тонкие блинчики с вареньем. Руки предательски дрожали, когда она переворачивала очередной блин на сковороде, и она ловила себя на мысли, что делает это слишком резко, слишком нервно. Она чувствовала, как Максим наблюдает за ней. Его взгляд был, как всегда, спокойным, но теперь она ощущала его невероятную интенсивность, его проникающую, сканирующую сущность. Он всегда был внимательным мужем, но сейчас его внимание казалось ей пристальным, почти хищным, взглядом следователя, изучающего подозреваемого.

— Ты в порядке, Ань? — спросил он, тихо подойдя к ней сзади и обняв ее за талию, положив подбородок ей на плечо.

Она замерла, вся внутренне сжавшись в комок. Ее инстинкты, все ее естество кричали: «Оттолкни его! Убеги!». Но она заставила себя расслабиться в его объятиях, даже положила свою, все еще влажную от мытья посуды руку на его, сжала его пальцы.

—Просто не выспалась, — солгала она, глядя на шипящую сковороду. — И волнуюсь, знаешь ли. Чтобы все сегодня прошло хорошо. Чтобы он запомнил этот день.

— Все будет идеально, — он поцеловал ее в шею, в то самое чувствительное место, которое всегда заставляло ее вздрагивать, и теперь ее желудок сжался от настоящего физического спазма, а по спине пробежали ледяные мурашки. — Ты всегда все делаешь идеально. Ты — идеальная мать. И жена.

«Потому что за мной ведут круглосуточное наблюдение и оценивают мою эффективность как объекта», — пронеслось в ее голове, горько и ядовито.

Она сделала еще один блин, на этот раз почти его поджарив, и с усилием отлепила его от дна.

—Иди, корми нашего именинника, а то остынет. Я тут доделаю, присмотрю за соком.

Он забрал тарелку с горкой золотистых блинчиков и ушел в столовую. Анна прислонилась к холодной столешнице, делая глубокий, дрожащий, почти судорожный вдох. Она смотрела на его широкую, уверенную спину и думала о папке. О толстой папке с грифом «Совершенно секретно». Об объекте «Сирена». Об агенте «Вулкан». Каждая клеточка ее тела, каждая фибра души восставала против этой чудовищной, не укладывающейся в голове лжи. Как он мог? Как он мог все эти годы, дни, часы, минуты притворяться? Говорить ей о любви, глядя прямо в глаза? Целовать ее с такой нежностью? Делить с ней постель, быть таким уязвимым во сне? Рожать с ней ребенка, плакать от счастья, держа на руках их сына?

Она сжала край столешницы так, что побелели не только костяшки, но и ногти. Нет. Она не позволит ему разрушить ее до конца. Она не позволит им, этой безымянной организации, забрать ее сына, превратить его в инструмент, в «рычаг давления». Она будет бороться. Но для этого, как солдату перед битвой, ей нужно было раздобыть оружие. А оружие — это информация. Ей нужно было узнать больше. О ней самой. О ее странной силе, обозначенной словом «оракул». О структуре и целях этой организации.

---

Гости начали подходить к одиннадцати, как и планировалось. Первыми, с традиционным шумом и гамом, пришли Ира и Сашка. Ира, как всегда, была громкой, яркой и неудержимой, как праздничный фейерверк.

— С днем рождения, наш маленький мужчина! — она ворвалась в прихожую с огромным, ярко упакованным подарком в виде гоночной машинки и тут же, сметая все на своем пути, заключила в свои объятия сначала Егорку, подняв его на руки, потом Анну. — Ой, Ань, ты какая-то бледная! Землистый цвет лица! Волнуешься, родная?

— Немного, — снова солгала Анна, отвечая на ее объятия, чувствуя, как фальшь пропитывает ее до костей. Было невыносимо тяжело притворяться с Ирой, с которой они всегда были настолько откровенны, делились самым сокровенным. Теперь между ними лежала непроглядная стена лжи, возведенная ее мужем. — Бессонная ночь, и хлопот много.

— Да брось! Все будет просто супер! — Ира отстранилась, держа ее за плечи, и подмигнула подошедшему Максиму. — Тем более, с таким-то мужем! Настоящая каменная стена! Опора!

Анна почувствовала, как по ее спине снова пробежали противные, холодные мурашки. Опора. Тюремщик. Стена, за которой скрывалась тюрьма.

Вслед за ними, почти бесшумно, пришел Виктор. Один. Без Олега. Он был в своем обычном, безупречно сидящем камуфляже, его лицо было невозмутимой, отполированной маской, не выражавшей ровным счетом ничего. Он коротко, по-военному четко поздравил Егорку, вручил ему тяжелый, дорогой деревянный конструктор — не игрушку, а скорее, учебное пособие — и кивнул Анне и Максиму, его взгляд скользнул по ним, как луч сканера.

— Олег передает поздравления. Не смог, срочные дела.

— Понимаю, — сухо, без эмоций ответил Максим. Их взгляды встретились на мгновение, и Анна, теперь зная страшную правду, уловила в этом молчаливом обмене что-то сугубо служебное, деловое, отчетное. Не взгляд друзей, деливших радость, а взгляд коллег, координирующих действия на объекте.