Виолетта бросилась к нему:

— Подожди! Это же… вы просто устали! Вы просто…

Эйрен посмотрел на неё мягко:

— Виолетта, спасибо. Но я не хочу, чтобы Лея завтра проснулась и почувствовала, что она не хозяйка своего решения.

Лея резко сказала:

— Я хозяйка.

Эйрен кивнул.

— Именно.

Он взял плащ. На столе осталась его перчатка — вторая, которую он не надел. Не демонстративно, не как знак. Просто так вышло.

Филл прошептал, задыхаясь:

— Но ты же… хороший…

Эйрен посмотрел на феникса.

— Тогда будь хорошим и помоги Лее завтра, — сказал он.

Филл замолчал так, будто ему выдали взрослую задачу, от которой нельзя спрятаться.

Генрих подошёл к двери и тихо сказал Лее:

— Я не видел ничего официально. Но я вижу всё человечески. И мне это не нравится.

Лея не ответила.

Эйрен открыл дверь. Холодный воздух вошёл в зал. Лея инстинктивно напряглась — не от ветра, от пустоты, которую он принёс.

Эйрен остановился на пороге и сказал коротко:

— Прости.

— Не надо, — сказала Лея.

Эйрен кивнул и вышел в метель.

Дверь закрылась.

Виолетта стояла, прижимая руки к груди.

— Это было ужасно, — прошептала она.

Генрих сухо сказал:

— Это было глупо.

Филл прошептал:

— Я не знаю, что делать.

Лея посмотрела на перчатку на столе. Потом взяла её и убрала в ящик под стойкой — аккуратно, как вещь, которую нельзя держать на виду.

— Делать будем то же, что всегда, — сказала Лея ровно. — Работать. Готовиться. И не дать никому закрыть мой дом.

Генрих кивнул.

— Завтра я приду рано. И проверю всё ещё раз.

Лея коротко ответила:

— Приходите.

Виолетта прошептала:

— Он вернётся?

Лея сказала честно:

— Я не знаю.

Она подбросила дров в печь — по делу. В зале стало теплее, но внутри у неё оставалось холодно.

И это было самое неприятное.

Утро началось с трёх уверенных стуков в дверь. Таких, после которых никто не спрашивает “кто там”, потому что уже ясно: люди пришли с дороги, с холода и с ожиданием, что им сейчас дадут тёплый угол и суп.

Лея открыла сама.

На пороге стояла женщина в дорожной накидке, за ней — мужчина с мешком, следом — ещё двое, уже заглядывающие внутрь, как в расписание.

— Сколько комнат? — спросила женщина.

— А у печи места хватит? — спросил мужчина.

— А суп есть? — спросил третий, и вопрос был настолько важный, что он уже шагнул через порог.

Лея улыбнулась — той деловой улыбкой, которой улыбаются, когда всё внутри уже считает: миски, ложки, места, дрова, время.

— Заходите по одному, — сказала она. — Если вы все зайдёте сразу, я забуду, где у меня дверь, и мы будем входить по очереди обратно.

Люди хмыкнули и действительно вошли по одному. Это уже было маленькой победой.

Филл носился под потолком, стараясь быть “незаметным помощником”. Получалось так себе: он слишком яркий для незаметности и слишком нервный для тишины.

— Туда! Сюда! Аккуратнее! — шептал он, и его шёпот звучал громче, чем некоторые крики. — У нас чисто! И… и тепло!

Виолетта висела на балке и удерживала гирлянду, которую сделала “для атмосферы”. Гирлянда не нападала на людей, но постоянно норовила соскользнуть и запутаться в люстре.

— Я её держу, — шептала Виолетта. — Она просто… не очень дисциплинированная.

Лея подняла взгляд:

— Держи крепче. И не делай из гостей украшение.

— Да я бы никогда! — возмутилась Виолетта и тут же добавила: — Хотя один мужчина выглядит как идеальный—

— Виолетта.

— Всё! — пискнула фея. — Я — функционал.

Когда Лея решила, что у неё есть пять секунд на вдох, на пороге появился Генрих.

Он вытер сапоги. Сам. Без напоминания.

Филл так удивился, что едва не издал торжественный звук, но успел зажать клюв крылом.

— Доброе утро, — сухо сказал Генрих. — Проверка.

— Доброе, — ответила Лея. — Ступени посыпаны, поручень стоит, временная печать внесена в журнал. Хотите — смотрите.

— Я смотрю, — буркнул Генрих. — Щупать не обязан.

Он прошёлся взглядом по крыльцу, по залу, по стойке, где уже копились кружки и первые деньги.

Потом посмотрел на Лею.

— Гость где? — спросил он тем же тоном, каким обычно спрашивают “где храните бумаги”.

Лея не моргнула.

— Ушёл.

Генрих задержал взгляд на секунду.

— Вчера, — уточнил он.

— Вчера, — сказала Лея.

— Понял, — коротко сказал Генрих. И в этом “понял” было больше человеческого, чем он бы хотел признать.

Вторая волна гостей вошла почти сразу, и разговор оборвался сам собой: день не ждал.

К полудню стало ясно: если что-то может пойти не так, оно выберет именно этот день.

Печь тянула хуже, чем должна. Сначала чуть-чуть — так, что Лея подумала про влажные дрова. Потом ещё — так, что тепло в зале перестало быть ровным. У самой печи было нормально, а ближе к двери — неприятно.

Лея проверила заслонку. Проверила дрова. Проверила тягу. Всё было… слишком обычным, чтобы быть обычным.

— Филл! — позвала она. — Дрова!