Филл исчез в кладовой и вернулся радостный — с половником.

— Я принёс! — шепнул он.

Лея посмотрела на половник.

— Отлично. Теперь суп будет раздаваться быстрее. А дрова?

Филл моргнул.

— Дрова… тоже! Я просто… перепутал дверь.

— У дверей нет одинакового назначения, — сказала Лея, не повышая голоса. — Но у тебя, вижу, есть талант находить кухню даже с закрытыми глазами.

— Это комплимент? — осторожно спросил Филл.

— Это диагноз, — ответила Лея. — Дрова.

Филл сорвался снова.

Генрих стоял рядом и делал вид, что он здесь исключительно “по форме”. Но когда Лея повернулась, он уже тащил мешок угля.

— Я помогу, — сказал он сухо. — Неофициально.

Лея остановилась.

— Вы сейчас сказали “помогу”?

— Я сказал, — буркнул Генрих. — Потому что если у вас тут станет холодно, мне придётся организовывать эвакуацию. А мне этого не надо.

— Мне тоже, — сказала Лея. — Спасибо.

Генрих поморщился, словно “спасибо” было лишним словом, и пошёл к печи, распределяя уголь так, будто это часть устава.

Виолетта тем временем боролась с гирляндой, которая снова съехала и теперь цеплялась за люстру.

— Я держу, — прошептала фея. — Она просто соскальзывает. Это… физика.

— Вот и придерживай физику, — сказала Лея.

Филл вернулся уже с дровами и прошептал (громко):

— Я нашёл! Я молодец!

Ближайший гость вздрогнул.

— Молодец, — сказала Лея. — Теперь молчи.

— Молчу, — прошептал Филл. — Я полезный.

— Ты громкий, — уточнила Лея. — Но стараешься. Это засчитывается.

Волны гостей шли одна за другой. Кто-то спорил из-за комнаты, кто-то требовал “вот прямо сейчас”, кто-то пытался поселиться с козой.

Коза, надо признать, вела себя прилично.

— Животное — в конюшню, — сказала Лея.

— Это не коза! — возмутилась хозяйка. — Это ценное животное!

— Тогда тем более в конюшню, — сказала Лея. — Там у нас ценностей хватает.

Генрих вмешался:

— Согласно… — начал он автоматически.

Потом поморщился, вдохнул и сказал иначе:

— Ладно. По-человечески. Животное — туда. Люди — сюда. И не мешаем хозяйке.

Хозяйка козы посмотрела на Генриха так, будто увидела надпись “власть” и сразу послушалась.

Виолетта сияла под потолком:

— Он умеет!

Генрих обернулся:

— Я слышу.

— Простите, — пискнула Виолетта. — Я просто… фиксирую прогресс.

— Фиксируйте молча, — буркнул Генрих.

Лея услышала, как в зале кто-то сказал: “Вот инспектор, а нормальный.” И чуть выдохнула: в этот день любая мелочь, которая удерживает людей от паники, работает.

Саботаж проявился ближе к вечеру. Не сразу “катастрофой”, а мелкими уколами — такими, которые копятся, пока не становится больно.

Лея вышла на крыльцо — и увидела, что ступени снова скользкие. Не мокрые. Именно скользкие. Тонкая плёнка, холодная на ощупь.

Она провела ладонью по дереву, потом посмотрела на пальцы: блеск был едва заметный.

— Виолетта, — сказала она тихо. — Это не вода.

Виолетта опустилась рядом, принюхалась, нахмурилась.

— Это… неприятное, — сказала она, подбирая слова так, чтобы не ляпнуть лишнего. — Я такого не делаю. И не люблю.

— Отлично, — сказала Лея. — Генрих!

Генрих подошёл.

Лея показала ступень.

Генрих провёл пальцем по плёнке, тут же вытер палец о плащ и сказал коротко:

— Не случайность.

— Вы опять используете нормальные слова, — заметила Лея.

— Я использую слова, которые соответствуют ситуации, — отрезал Генрих. — Филл! Соль и песок!

Филл подлетел:

— Соль! Это я люблю! Это как снег, только—

— И песок, — повторил Генрих. — Вместе.

Через минуту у крыльца стоял мешок соли и ведро песка. Лея взяла щётку, Генрих — лопатку, Филл — энтузиазм. Виолетта держала фонарь, стараясь не сиять слишком радостно.

Филл высыпал соль щедро.

— Филл, — сказала Лея.

— Я хотел наверняка! — оправдался он.

— Наверняка — это когда люди не проваливаются в сугроб соли, — сухо сказал Генрих и распределил смесь ровно, как будто всю жизнь спасал ступени.

Плёнка ушла не полностью, но стало безопаснее. На время.

Лея подняла голову и увидела ещё одну мелочь: на стойке лежал список гостей. Вернее, лежал не весь.

От листа оторвали угол — тот, где были отметки и пометки Леиной рукой.

Не “исчез”. Именно оторвали: на краю оставались волокна и неровный надрыв.

Лея взяла лист.

— Он снова лез в бумаги, — сказала она.

Генрих посмотрел, и лицо у него стало жёстче.

— Да, — ответил он. — Это не ветер и не случайный локоть.

Филл, заглянув, шепнул:

— У него прям талант портить утро даже вечером.

— Талант — это когда полезно, — сказала Лея. — А это — привычка вредить.

И тут печь снова дала сбой: тепло в зале просело резко. Не “чуть-чуть”. Резко.

Люди начали оглядываться. Кто-то потянул воротник. Кто-то прижал ребёнка ближе к себе.

Лея подкинула дров. Пламя в печи было, но не давало того, что должно. Как будто часть тепла уходила не в зал.

Филл влетел к печи, завис, замолчал, даже не дышал громко.

— Я чувствую… — прошептал он наконец. — У входа.