В системе Терры ни кони, ни пони, ни даже мухи уже давно не валялись. Это я понял сразу, как только мы вывалились над эклиптикой. Радиодиапазон был девственно чист, гравитационные возмущения не фиксировались.

Детальное исследование центральной звезды и вращающих вокруг неё тел продлилось часа полтора. Когда оно кончилось, сомнений у меня не осталось. Это была действительно Солнечная система, какую я помнил ещё по школьным учебникам. Светило класса G2V (жёлтый карлик). Четыре планеты внутренних (небольших). Астероидный пояс. Четыре планеты внешних, из которых самая крупная пятая, а у шестой есть кольцо из частичек льда и космической пыли…

— Терра… какая по счёту? — спросил я, уже заранее зная ответ.

— Третья, — ответил Раул.

«Встаём на орбиту у третьей в точке Лагранжа между планетой и спутником», — приказал я себе-кораблю…

На орбиту между планетой Террой и её единственным спутником мы встали через пятнадцать минут. Не узнать в последнем Луну я, наверное, даже пьяным не смог бы. По астрономическим меркам до неё было всего ничего — какие-то жалкие шестьдесят тысяч кэмэ. Кратеры и «моря» на такой дистанции хорошо различались без всякого телескопа.

Что же касается Терры… Нет, это была не Земля. Точнее, не та Земля, какую я помнил. Безжизненный каменный шар, затянутый плотными облаками бело-серого цвета.

Сканеры не обманывали. Жизни под облаками действительно не было. Ни-ка-кой.

Я отключил слияние с псевдоразумом корабля. Взглянул на Раула:

— Сколько она… такая?

— По летоисчислению Содружества Терры сегодня двадцать второе число, пятый месяц, две тысячи двести тридцать девятый год от Исхода, — глухо ответил чужинец.

Я с силой сжал кулаки. До хруста в костяшках.

— Что было до этого?

— Не интересовался.

Я вновь повернулся к иллюминатору. Сердце как будто стянуло невидимым обручем.

Неделю назад Раул обещал, что покажет мне новые цели и смыслы, ради чего стоит жить и ради чего умереть.

Похоже, что слово своё он сдержал.

Сегодня я, в самом деле, обрёл и то, и то другое.

Первое: выяснить, кто виноват.

Второе: найти и прикончить виновных.

В каком бы пространстве и времени они ни скрывались…

Следующие три недели ушли на моё практическое обучение. Только уже не работе пилота, а работе помощника мусорщика.

Кому-то это наверно покажется удивительным, но мы действительно убирали космический мусор. Тот самый, который мешал движению звездолётов. Правда, не на основных космических трассах, не в обитаемых звёздных системах, а там, куда люди лишь собирались наведаться, где они появлялись время от времени, где находили ресурсы, которые можно продать или переработать во что-то полезное.

Астероидные поля, облака космической пыли, энергетические и гравитационные ямы, где скапливались остатки разбившихся, взорванных, списанных, подлежащих утилизации кораблей. Будущие рудники, планеты-заводы, пространственные хранилища, скла́ды космического металлолома, перспективные транспортные узлы, где удобно поставить с десяток стационарных гиперворот и переправлять через них пассажиров и грузы.

Точки, где предстояло работать, определял Раул. Он скидывал мне координаты конечного пункта, я строил по карте маршрут, считал затраты энергии-времени и, в зависимости от важности предстоящей работы, давал команду на запуск того или иного реактора-генератора.

Спешки, как правило, не было, поэтому чаще всего я использовал гипердрайв. У нас, как я понял, он был на порядок круче, чем у большинства шныряющих по Галактике судов и судёнышек. Сам, правда, не проверял — полагался на сказанное Раулом.

Переходы сквозь подпространство длились от часа до полусуток. Мы прибывали на место, Раул назначал фронт работ, я вёл корабль вдоль скопления «мусора» (небольших каменюк, ледяных осколков, скоплений пыли, обломков космических кораблей), Раул собирал это всё и сгружал в отсеки хранения. Рутинные операции, скукота, ничего интересного.

Но были, однако, и случаи, когда приходилось включать генератор прокола, причём, с расходом энергии до двадцати и больше процентов. Такие прыжки занимали по времени минут десять-пятнадцать. Мы резво выскакивали из крото́вой норы, за считанные секунды расстреливали из «противометеоритных» орудий какой-то объект, забирали гравизахватом то, что осталось, и быстро сваливали обратно.

Что, как, почему? — долгое время на эти вопросы наниматель не отвечал.

Моё дело было обеспечить ему удобную позицию для работы, остальное он делал самостоятельно. Наводил на цели орудия, работал манипулятором, закидывал гравитационные сети, перемещал добычу в хранилища. Кто и сколько нам за это платил, для меня лично оставалось тайной. До определённого времени, пока мы однажды не переместились в систему, которая на моей голокарте обозначалась красной отметкой «Закрыта для посещений».

Внешне она опасной не выглядела. Бело-голубой карлик класса В8V, четыре планеты вокруг, и ни одного относительно крупного астероида или кометы. Что же касается мелочёвки, то в качестве мусора она никому бы здесь точно не помешала, поскольку вся целиком болталась на дальних орбитах.

— Пустышка, — пробурчал я минут через двадцать после прилёта, закончив сканирование.

— Ты ошибаешься, — не согласился Раул и дал мне команду встать на орбиту четвёртой планеты, позади её бега вокруг звезды, в точку Лагранжа L5.

— Единственное действительно безопасное место в эклиптике, — пояснил он. — Я был здесь полгода назад. «Троянцев» оттуда крэнги всех вычистили, а я потом вычистил маяки.

Вопросов я задавать не стал. Сделал, как приказали.

— А сейчас будет самое интересное, — сказал Раул, когда мы зависли в «пустой» вершине воображаемого равностороннего треугольника «звезда-планета-орбита», называемой в астрономии устойчивой точкой либрации, привычным местом скопления мелких небесных тел (иначе «троянцев»).

В режиме слияния командир и его операторская кабина выглядели на схеме «гартрака» большим белым пятном и воспринимались с моего места как неотъемлемая часть корабля, часть общего псевдосознания, ключевой элемент управленческого ресурса. Связь с ним поддерживалась на «телепатическом» уровне. Слова, фразы, команды передавались как мысли, а не голосовые и текстовые сообщения. Выстрелы пушек, движения манипуляторов, активация гравизахватов сопровождались короткими выбросами световых импульсов, исходящими из этого «операторского пятна».

Прямо сейчас пятно полыхнуло не импульсом, а настоящей огненной вспышкой. На неуловимо короткий миг она заполонила всё небо, а как только опала, пространство вокруг окрасилось в голубовато-призрачные цвета.

— Видишь? — спросил Раул.

— Вижу, — пробормотал я через секунду.

Призрачное сияние оказалось как будто расчерчено на более яркие и более бледные области, которые пересекались другом с другом, почти не оставляя свободных зон, где бы это сияние не присутствовало.

— Работа крэнгов. Точнее, их маяков, — снова не очень понятно объяснил хозяин «гартрака». — В тех зонах, где ярче, энергии больше. Где бледнее, там меньше.

— Нам нельзя туда попадать, — мелькнула догадка.

— Всё верно. Нельзя. Любое небесное тело, когда попадает в область действия крэнговских маяков, переходит в пространство крэнгов. И что там с ним происходит, одному небу известно.

— А крэнги — это…

— Это такая раса, которая, как и моя, существует в двух измерениях. Мы пересекаемся с ними в пространстве людей.

— Как черепашки-ниндзя? — пробило меня невольно на смех.

В том старом мультсериале тоже, как помню, был персонаж — розовый чудик по прозвищу Крэнг, и он тоже жил хрен знает где, в каком-то другом измерении…

— Я никому не желаю столкнуться на узкой дорожке с этими милыми существами, — невозмутимо продолжил Раул. — Но эти их маяки, вот эти вот зоны… они временами бывают не только вредны. Вот как сейчас, например. Смотри.