Я молчал, давая милиционеру выговориться. Он затянулся, выпустил клубы дыма и продолжил.

— Моя Ксения… Она готова за любую соломинку ухватиться. Думаешь, мы не пробовали? В Москву сколько раз дочь возили! Жена, как тигрица к лучшим светилам прорывалась! Не взятками! А своим упорством, слезами и нервами. Квоту в лечебный санаторий на Чёрном море выбила. Деньги… Всё, что можно было собрать ушли на это. И что? Ничего! Лена, как не ходила, так и не ходит. А тут… Это ведь ты подсунул нам бабку Матрёну?

Панфилов перешёл почти на шёпот, а я читал в его мыслях то, о чём он не сказал бы никогда. Усталость отца, который морально истлел изнутри, глядя на страдания дочери и мучения жены. Читал, как он выматывается на службе, останавливая драки, пьяные дебоши и расследуя кражи, а потом возвращается в дом, просто пропитанный отчаянием.

Удивительно, что Панфилов не озлобился на весь белый свет, не стал брать взятки, не спился и не превратился в тупого служаку. Он оставался принципиальным и честным, но внутри уже сломленным. А ведь именно участковый спас меня в деле с шабашниками.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я осторожно, когда он снова уставился в стол. — Пусть бабка посмотрит девочку. Может, травы подберёт и сделает целебную настойку. Вдруг поможет? Хуже точно не будет.

В ответ Панфилов отмахнулся, будто отгонял надоедливую муху.

— Да смотрела она уже! — вырвалось у него с горечью. — Не раз. До всех этих московских светил. И травы свои давала, и настойки вонючие делала. Ни хрена не помогло! Зря мы сюда заехали. Зря ты у Ксении надежду возродил. Мы только мучаем себя.

Не знал. Степан и Наталья тоже об этом умолчали. Но теперь поздно, дело сделано.

Тем временем Матрёна вышла из верхней части дома, где находятся её личные покои. Странно. Она никого туда не пускала. Ни больных, ни страждущих. Я и сам при наших доверительных отношениях, никогда не переступал порог жилой половины. И вдруг она пустила туда Ксению с Леной.

Матрёна спустилась с высокого крыльца, держась за скрипучие перила. Спустившись, она посмотрела на меня. Осуждающе. Здесь мне переводчик не нужен.

— Пойдём, Алёша, — сказала она тихо. — Поможешь по хозяйству.

В хлеву нас встретило знакомое хрюканье. Здесь жил мой первый гонорар. Заметно подросшие поросята тыкались пятачками в деревянную перегородку, пытаясь рассмотреть нас через щели.

Рыжий обозвал их Наф-Нафом, Ниф-Нифом, Нуф-Нуфом и Павлом Егорычем, как начальника цеха.

Знахарка, не глядя на меня, принялась сбрасывать в корыто заваренный комбикорм, заливая его свежей молочной сывороткой. Я взял ведро с водой, чтобы налить в соседнее корыто, но она резко остановила меня жестом.

— Стой! Пусть сначала доедят, а то они в воду полезут, — бросила бабка и, наконец, повернулась ко мне.

— Алёшка! — начала она, — Ты хоть понимаешь, что натворил? Почему хоть одним глазком на девочку не глянул, прежде чем ко мне их присылать?

Я молчал, понимая, что любые оправдания сейчас бесполезны.

— Она не просто больной ребёнок. Лежачая. Совсем. Уже четыре года. Её даже набок повернуться нельзя. Профессора эти, московские, руки уже умыли. Запретили даже пробовать что-либо новое, только поддерживающая терапия. А ты… ты подсунул им меня, как последнюю соломинку утопающему. Которую они уже раз десять ломали.

— Значит, лежачая, — тихо проговорил я вслух, больше для себя. — С позвоночником большие проблемы. Надо бы мне посмотреть.

— Это не игрушки, — прошептала знахарка, — Заодно подумай об откате. Ты ведь можешь себе навредить. При чём серьёзно.

— Матрёна Ивановна, раньше же получалось, — произнёс я твёрдо. — Давай пробовать, вдруг получится.

После того как хрюкающая братия была накормлена, бабка указала на баню.

— Иди, помойся, — скомандовала она.

Прохладная вода немного прояснила мысли и укрепила уверенность в себе. Когда я вытерся полотенцем, знахарка уже ждала у крыльца.

— Лёша, зайди в дом. Надо кое-что передвинуть. Силы-то у тебя, хоть отбавляй, раз на драки с грузинами хватает.

— Матрёна Ивановна, помогу без проблем, — отвечаю для видимости.

Хотя Панфилов не обращал на нас внимания. А через несколько секунд я впервые переступил порог жилой половины дома. Увиденное, заставило меня замереть на секунду, забыв о цели визита и гнетущей атмосфере во дворе.

Я ожидал чего угодно: скромной деревенской обстановки, закопчённых икон в углу, простой лавки да печи. Но никак не этого.

Передо мной предстал не дом, а музей. Вернее, островок совершенно иной, дореволюционной жизни, застывший и тщательно сохранённый в капсуле времени. Свет из небольших, но чистых окон падал на отличную мебель. Не дубовую, а из красного дерева и карельской берёзы. Плавные линии с искусной резьбой и замысловатыми виньетками. Это не просто банальный винтаж, а подлинный антиквариат. Вещи, дышащие историей и стариной.

Мягкая мебель, стулья и кресла, обиты цветастым бархатом и расшитым шёлком с причудливыми восточными узорами, напоминавшими китайскую работу.

Стеклянные вставки в буфетах и этажерках не простые, а с тончайшими витражами в виде геометрических орнаментов или мелких цветков. Зеркала в массивных рамах. В серванте поблёскивала посуда — изящные фарфоровые чашки с кобальтовой росписью и столовые приборы, от которых исходил матовый блеск, слишком благородный для мельхиора. Похоже на настоящее серебро.

Мой взгляд скользнул по книжным шкафам. Корешки книг — толстые, в коже, многие с потускневшим, но всё ещё различимым тиснением золотом. Не собрания сочинений Ленина или сельскохозяйственные справочники, а старые фолианты. Явно дореволюционные издания. В углу расположилась каминная печь, облицованная изразцами небесно-голубого цвета, с ручной росписью.

Богатство. Не выставляемое напоказ, но оттого ещё впечатляющее. Обстановка круче, чем интерьеры зажиточных купцов, которые я видел в музеях. Здесь чувствовался не просто достаток, а вкус. Коллекция, которую в моём времени оценили бы в десятки, если не сотни тысяч долларов. А для СССР 1979 года всё выглядит просто бесценным. Такую роскошь нельзя ни купить, ни продать. Открыто, конечно.

Теперь мне стала понятна алчность тётки Аглаи. Ей нужен отнюдь не дом, а всё это.

На одной стене висели фотографии. Старые. Семейные. На некоторых я узнавал этот же дом, рядом люди в дореволюционной одежде. На других, народ уже в гимнастёрках и косоворотках времён войны. Есть и семейный портрет Матрёны, мужа и детей.

— Чего уставился, как баран на новые ворота? — раздался сварливый голос знахарки. — Мебель не съест. Иди сюда, поможешь сундук к печке передвинуть. Старый уже, тяжёлый. Одной не справиться.

Оставив кеды на половике у порога, я прошёл через наполненную запахом старых книг, гостиную. Дверь в одну из спален была приоткрыта.

Внутри стояла добротная кровать. На ней лежала девочка лет десяти. Лицо красивое, но бледное, почти прозрачное. Резанула печаль, застывшая в глазах. Из-под кружевного платочка выбиваются две русые косички. Она смотрела в мою сторону, но, скорее всего, ничего не замечала.

Рядом, на стуле, сидела Ксения. Миловидная женщина, сейчас выглядевшая измождённой. Думаю, мать давно толком не спала.

Я осторожно кашлянул, привлекая внимание. Обе пары глаз, усталые матери и печальные дочери, уставились на меня.

— Здравствуйте, меня зовут Алексей, — сказал я как можно мягче.

— Ксения, а это Лена, — коротко отозвалась женщина.

В этот момент Матрёна начала раздавать приказы.

— Алёшка, значит так. Сундук сюда, а тумбочку, поближе к кровати, — произнесла она, указывая изделие из тёмного дерева. — И рукомойник керамический из веранды принеси.

Я молча выполнил поручения. Передвинул тумбочку, принёс тяжёлый рукомойник с полотенцем на крючке.

Знахарка указала кивком, куда его поставить, а затем повернулась к Ксении.

— Дай-ка Алексею свою папку с бумагами медицинскими.

Ксения удивлённо встрепенулась. Её взгляд снова прошёлся по мне.