Сейчас он лагерь полон жизни и строгого порядка. Построение. Не просто кучка детей, а именно построение, с выравниванием носочков, напряжёнными спинками и серьёзными, даже важными лицами. Несколько сотен пионеров в шортах и красных галстуках. Все — от малышни до долговязых подростков, выстроились в шеренги.

В центре, у высокой бело-голубой мачты замерла группа знаменосцев. Горнисты, вытянувшись в струнку, поднесли к губам блестящие на солнце трубы. Барабанщики замерли с палочками. Раздалась команда, и воздух наполнился трелью горнов и чёткой дробью. Ярко-алый флаг с серпом и молотом пополз вверх по мачте, медленно разворачиваясь и трепеща на утреннем ветерке. Находящиеся на площадке замерли, подняв руки в пионерском салюте. Где-то в первых рядах звонкий голос начал произносить пионерскую речёвку, подхваченную хором.

«Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещён», — пронеслось у меня в голове. Прямо кадр в кадр. Только здесь нет иронии, а есть что-то настоящее. Масса детей и ритуал, наполненный для них смыслом. Пусть и плохо понимаемым, но ощущаемым самой сутью. Причастность к чему-то большому и важному. С линейки они пойдут на завтрак, а потом спорт, кружки, купание под присмотром вожатых в водохранилище. Алый кусок материи над крышами бараков станет для них просто частью пейзажа. Но в этот момент именно он всех объединяет.

Вовочка вчера обмолвился, что его в прошлом году отправляли сюда на июльскую смену. Послали, чтобы перевоспитать. Но по словам мальчика, он только и мечтал, чтобы сбежать. А как на рыбалку, так батьку потянул именно сюда. Странный психологический выверт. Место коллективного детского отдыха стало для него символом, к которому он подсознательно тянулся.

А у меня в памяти, поверх этой идиллической картины, всплыли совсем другие образы. Снова конец девяностых. Этот же пионерлагерь «Орлёнок», но уже без флага, горнов и пионеров. Облезшая краска на ставших выше заборах. Охрана с дубинками на воротах. Лагерь превратили в подобие турбазы, но весьма специфической. Сюда приезжали не дети, а взрослые дяди на иномарках с пивом и мангалами в багажниках.

Отдохнуть, выпить, сходить в баньку с девочками и уединиться в номерах, нарезанных из бывших пионерских отрядов. Место, где когда-то пели «Взвейтесь кострами, синие ночи!», оглашал шансон Круга и Шафутинского, звон рюмок и иногда трески выстрелов.

О бывшем пионерлагере в городе тогда ходили нехорошие слухи.

И именно здесь, в конце того самого лихого десятилетия, и исчезнет выросший Вовочка. Вернее, криминальный авторитет Вован.

А вдруг? Снова промелькнула мысль. Может, с трезвым отцом и новой, пока ещё хрупкой нитью между ними, судьба пацана качнётся в другую сторону? Не к лесу и брошенной машине, а например, в сторону ПТУ? Или на завод. В армию, наконец. Станет он сварщиком, шофером или милиционером. Да какая разница. Главное не одноразовым авторитетом, а человеком.

Мне вдруг дико захотелось увидеть, как повернётся эта спираль. Как будто я влез в чужую жизнь не просто участником, а зрителем уникального эксперимента. Жутковато, но и чертовски интересно.

А мой взгляд всё не мог оторваться от пионеров, которые после линейки весёлой и шумной гурьбой направились в столовую. И на фоне этого яркого и живого зрелища меня накрыла холодная волна. Я думал не о Вовочке, а о чём-то большем. Обо всей стране и её устройств, где мне приходится жить уже два месяца. Или повезло сюда попасть?

Ведь здешнее общество совершенно другое. Да, я насмотрелся на всякие недостатки: дефицит, огромные очереди, скученность в коммуналках, обнаглевших партократов и не менее мерзких работников торговли.

При этом люди здесь в массе своей иные. В них нет этой вечной тревоги за завтрашний день, озлобленного индивидуализма и готовности пройти по головам. Они больше доверяют друг другу, помогают соседям и даже обычным прохожим. У людей есть уверенность и какой-то стержень. Здесь нет безработицы, зато имеется бесплатная медицина и образование, пусть с изъянами. Заодно у людей есть общий культурный код, песни и праздники. Тот же пионерлагерь с его линейками, является его частью.

И глядя на этот алый флаг, я с горечью подумал. Как же вы, наверху всё это уничтожили? Как дали всему этому развалиться?

Власть забронозовела в своих кабинетах настолько, отгородившись от простых людей стеной из служебных «Чаек» и спецобслуживания. Руководители перестали чувствовать, чем дышит и живёт народ. Кто мешал обеспечить страну модными джинсами, цветными телевизорами и доступными машинами? Дошло до того, что символом развала страны стало отсутствие колбасы.

Сейчас в магазинах продукты ещё есть, хотя недостаточно. Но пройдёт совсем немного времени, и в Москву потянутся «колбасные электрички». Это ведь самый настоящий позор!

От этих мыслей стало тошно. И вдруг накатило другое чувство. Острое, холодное и животное. Это не мои мысли, чужие. Я замер на сиденье, уставившись в пространство перед собой, уже не видя ни дороги, ни лагеря. Меня пронзило ясное ощущение, что где-то рядом находится настоящее зло. Не абстрактное «плохое», а именно злое. Как взгляд хищника из темноты леса. Оно мелькнуло и скрылось, оставив после себя ледяной след.

Я аж вздрогнул, почувствовал головокружение и схватился за руль покрепче.

— Что за чёрт? — прошипел сам себе. — Накаркал? Сожаление о потерянной эпохе довело до галлюцинаций или это что-то другое?

Тряхнув головой, будто отгоняя назойливую муху, я нажал на педаль газа. «Урал» дёрнулся, фыркнул сизым и покатил вперёд.

Чем ближе к колхозным угодьям, тем сильнее дорога превращалась в грунтовую колею. Пыль поднималась из-под колёс и стелилась позади длинным шлейфом. Воздух стал другим, запахло свежескошенным сеном.

Потянулись знакомые поля, а справа, на пригорке, показалась недостроенная свиноферма. Каркас из белого кирпича уже поднялся на добрые два метра. Несколько фигурок в пропылённых кепках неспешно двигались вдоль стены. Слышался мерный звук бетономешалки.

Я пригляделся. Эти строители, точно не грузины и не полноценная бригада. Похоже, работали свои, местные. Меньше десяти человек.

Значит, Жуков не стал замораживать объект до следующего года. Логика у председателя железная: стройматериалы, особенно стропила и цемент, в этом году уже завезены. Оставить их под открытым небом на зиму, значит, испортить. А до осени полмесяца. Теоретически, если вкачать сюда людские ресурсы, можно к заморозкам успеть. Вот только где их взять?

Идёт страда. Каждый колхозник в поле по двенадцать часов. Ещё у каждого есть личное хозяйство: корова, свиньи, куры, огород и полгектара под картошку. После тяжелейшего рабочего дня человек приходил домой и начинал вторую смену. Силы не безграничны, значит, строителей просто не найти.

Конечно, всегда есть категория людей, работающих спустя рукава, пропивающих большую часть зарплаты. Собственное хозяйство их тоже не особо интересует. Такие были, есть и будут, в любую эпоху. Вот только и на стройке их работать не заставить. Значит, Жуков собрал кого смог, но их мало.

Какое мне дело до проблем колхоза? Я начал ловить себя на мысли, что не прочь сюда перебраться. Уж слишком достаёт меня коммуналка.

Дом Матрёны на возвышенности, как всегда, казался островком тишины и покоя. Но сегодня эту пастораль нарушал мотоцикл, стоящий у ворот. Не какой-нибудь, а узнаваемый сразу. Жёлто-синий «Урал» с коляской Панфилова.

Значит, получилось. Степан с Натальей смогли-таки уговорить участкового привезти дочку Лену.

Зайдя во двор через приоткрытые ворота, я первым делом увидел самого Панфилова. Он сидел под яблоней, спиной к улице, и курил. Услышав шаги, лейтенант обернулся и махнул рукой, подзывая к себе.

Я подошёл, поздоровался за руку и сел напротив. Лицо у участкового измождённое, с глубокими тенями под глазами. Глаза, обычно цепкие и внимательные, сейчас смотрели устало и с раздражением.

— Лёха, — начал он, не повышая голоса, но с явным упрёком, — Ты понимаешь, в какое положение меня поставил? Ты чего наделал?