В самый разгар вечера, когда я пыталась незаметно пронести на кухню груду грязной посуды, Жабова громко позвала меня. –Катюша, милая, иди сюда! Артём никак не может поверить, что это ты готовила эти восхитительные бефстроганов!

Я подошла, чувствуя себя Золушкой до того, как появилась фея-крёстная.

– Ну, скажи же ему, – подзуживала Жабова, и её глаза были полены яду. – Расскажи, какой у тебя секрет.

– Ну, я… просто по рецепту, – растерялась я.

– По рецепту? – Жабова feigned удивление. – Какому это? Тому, что из кулинарной книги 1978 года, которую ты в прошлый раз… ну, сама знаешь, в приступе немного порвала? Ой, я забыла, мы же не вспоминаем об этом! – она хлопнула себя по запястью. – В общем, спасибо, милая, беги на кухню, там, наверное, уже кипит.

Артём смотрел на меня с трудно читаемой смесью жалости и смущения.

Но главный удар был нанесён позже. Я уже мыла посуду, когда в кухню влетела заплаканная Бежана. –Катя! Снежана плачет! Твоя кошка её поцарапала!

У нас не было кошки. Мама не любила животных. Сердце у меня ушло в пятки. Я бросилась в гостиную.

Картина была следующая: Снежана сидела на диване и рыдала навзрыд, демонстрируя всем длинную, аккуратную царапину на руке. Рядом сидела Жабова и успокаивала её, бросая на меня укоризненные взгляды. Отец хмурился. Гости перешёптывались.

– Я… я не понимаю, – растерялась я. – У нас нет кошки.

– Как нет? – всхлипнула Снежана. – Рыжая, пушистая! Я хотела её погладить, а она меня цап! Она там, за шкафом, спряталась!

Все дружно повернулись к старому буфету.

– Ну-ка, посмотрим, – с деловым видом поднялась Жабова.

Она заглянула за буфет и с торжествующим видом извлекла оттуда… мой парик. Тот самый, рыжий и кудрявый, который я купила для костюмированной вечеринки в институте и который хранился у меня на антресолях. Кто-то нацепил его на мамину старуу барсетку, приделав к ней из верёвок усы и хвост, и теперь это уродливое подобие животного лежало в руках у Жабовой.

– Вот она, ваша кошка! – объявила Жабова, обращаясь ко всем. – Катя, ну как тебе не стыдно! Держать такую… такую штуку в доме, где дети! Да она ещё и опасная! Смотри, как бедного ребёнка исцарапала!

Я смотрела на этот парик-барсетку, на рыдающую Снежану, на осуждение в глазах гостей и на растерянное лицо Артёма. И поняла, что это — идеальная ловушка. Доказать что-либо невозможно. Это выглядело абсолютно бредово и в то же время абсолютно убедительно для тех, кто хочет в это верить.

– Она сама его на себя надела! – выдохнула я, понимая, насколько глупо это звучит. –Я?! – завизжала Снежана. – Чтобы в этой вонючей штуке ходить? Да ни за что!

Артём молча подошёл ко мне. –Катя, maybe тебе действительно стоит отдохнуть? Ты выглядишь очень уставшей, – тихо сказал он.

Это было последней каплей. Он поверил им. Он поверил в эту безумную историю с кошкой-барсеткой.

Я не выдержала. Я развернулась и убежала на кухню, хлопнув дверью. Я слышала, как Жабова что-то говорит гостям извиняющимся тоном: «…бедняжка, не волнуйтесь, мы с её отцом справимся, это у неё такие… приступы…»

Через несколько минут в кухню вошёл Артём. Он выглядел подавленным. –Катя, послушай… Мне кажется, тут всё как-то… слишком. Мне нужно немного времени. Разобраться. Во всём этом.

– Ты имеешь в виду — разобраться, сумасшедшая я или нет? – спросила я, и голос мой дрожал.

– Я не это сказал. Просто… Тут такой накал страстей. Эти дети, эта женщина… Мне нужно подышать.

Он ушёл. И больше не позвонил в тот вечер. И на следующий день тоже.

Жабова праздновала победу. Она не говорила ничего прямо. Она просто ходила по дому с лёгкой, едва уловимой улыбкой на губах, напевая себе под нос. Её племянницы, получив, видимо, щедрую награду, вели себя относительно тихо.

А я сидела в своей кладовке и понимала, что меня не просто оскорбили или унизили. Меня уничтожили. Системно, хладнокровно и с идеальной дистанции. И самый страшный удар нанесла не карикатурная кошка-барсетка, а тихие, полные сомнения слова человека, который мне нравился: «Мне нужно немного времени».

Я смотрела в крошечное окно своей кладовки на тёмное небо и понимала, что этот дом больше не просто не мой. Он стал враждебной территорией, полной ловушек и предательства. И если я останусь здесь, они сотрут меня в порошок. Окончательно и бесповоротно.

Осадок от всего этого был не горьким. Он был ядовитым. И он требовал одного — мести. Но не мелкой и пакостной, как у них. А большой, взрослой, такой, чтобы навсегда стереть эту самодовольную ухмылку с лица Рыжей Бестии.

Тишина со стороны Артёма длилась три дня. Три дня, в течение которых я чувствовала себя заключённой в стеклянный колпак собственного унижения. Жабова и её «ангелочки» не упускали ни малейшей возможности ткнуть меня носом в моё якобы безумие и одиночество.

– Катюша, а почему твой жених не звонит? – сладкоспросила как-то утром Жабова, заглядывая на кухню, где я пыталась заварить кофе с трясущимися руками. –Он не мой жених, – буркнула я в ответ. –Ну конечно, конечно, – она многозначительно подмигнула Снежане, которая тут же как из-под земли выросла рядом. – После такого-то представления кто ж позвонит-то? Нормальный мужчина испугается. Ему же нужна адекватная, спокойная девушка, а не та, у кого… ну, ты знаешь.

Они удалились, оставив меня гореть со стыда и злости.

На четвертый день терпение Жабовой, видимо, лопнуло. Она понимала, что просто насмешек недостаточно. Нужно было закрепить успех, поставить точку в этой истории и окончательно утвердить в сознании отца (а заодно, по возможности, и в моём) мысль о моей «неполноценности». И для этого у неё был готовый план.

После завтрака, который я ела в гордом одиночестве (отец уже уехал на работу, избегая моих глаз), Жабова торжественно вошла в столовую, положила передо мной на стол визитку и приняла свой коронный позерский вид.

– Всё, Катюша, я не могу больше на это смотреть, – объявила она с пафосом спасения мира. – Твоё состояние ухудшается с каждым днём. Эта… история с молодым человеком, твоя нервозность, эти вспышки гнева. Это же ненормально!

Я молча смотрела на визитку. На ней было написано: «Анжелика Викторовна Осокина, клинический психолог, психоаналитик. Член Профессиональной Психотерапевтической Лиги». Рядом был стильный логотип.

– Я поговорила с Константином, и мы оба сошлись во мнении, что тебе необходима помощь специалиста, – продолжала она, не дожидаясь моего ответа. – Не нужно этого стыдиться! На Западе все ходят к своим шринкам. Это модно и полезно. Анжелика Викторовна – моя давняя добрая подруга, блестящий специалист. Я уже записала тебя на сегодня, на три часа.

– Я не пойду, – тихо, но твёрдо сказала я. –Катя, – голос Жабовой стал steely. – Это не просьба. Это условие твоего дальнейшего спокойного проживания в этом доме. Твой отец глубоко озабочен твоим поведением. Он поддерживает это решение. Ты хочешь его окончательно расстроить?

Шантаж. Чистой воды шантаж. Я поняла, что у меня нет выбора. Сопротивляться – значит дать им ещё один козырь против себя: «она буйная, она неадекватная, она отказывается от помощи».

В три часа я уже сидела в ультрасовременном кресле в кабинете, который больше походил на будуар роковой женщины, чем на медицинский кабинет. Всё было выдержано в shades of purple и золота. Пахло дорогими духами и деньгами. Анжелика Викторовна, женщина с идеально уложенными платиновыми волосами и холодными, как агат, глазами, сидела напротив, изучая меня через скрещённые пальцы.

– Итак, Катя, – начала она голосом, который мог бы продавать что угодно. – Зинаида рассказала мне о вашей… непростой ситуации. Давайте начнём с того, что вы чувствуете прямо сейчас.

– Я чувствую, что меня заманили в ловушку, – выпалила я, не в силах сдержаться.

– Интересно, – сделала пометку в блокноте Анжелика Викторовна. – А кто, по-вашему, устроил эту ловушку? –Жабова! Ну, Зинаида Петровна. И её племянницы. Они всё время мне пакостят, врут про меня, унижают меня!