— Здравствуй, Виктория. Рад тебя снова видеть.

Голос такой же ледяной, как и взгляд. Чертов робот…

Я вкладываю все свои силы, чтобы держать лицо, не выглядеть слабой, и гордо задираю подбородок. Даже глаза не отвожу, рискуя получить обморожение. Где-то внутри звучит драматичный саундтрек под мои жалкие старания.

Давлю обиду сарказмом и включаю вежливость:

— Добрый вечер, Роман Сергеевич, — произношу спокойно. — А вот я совсем не рада вас видеть.

Черт. Как же не вовремя моя выдержка дала трещину…

Удивительно, но моя вызывающая реплика, за которую можно было бы не просто выговор получить, а с легкостью лишиться своего рабочего места, не вызывает у босса ровным счетом никакой реакции.

Чего не скажешь о нашем потенциальном партнере… Сейчас Островского роботом не назовешь.

Даже если он и пытается прикрыть свои эмоции за холодным выражением лица, в глазах пылает такое яростное пламя, что меня мгновенно бросает в жар.

Избегая его тяжелый взгляд, я делаю заметки в блокноте для протокола, который не уверена, что вообще потребуется составлять. Встреча проходит довольно странно, будто ни один из участников в ней и вовсе не заинтересован. А когда Руслан Олегович прощается с Ромой и намеревается уйти, оставив меня здесь, я вдруг впадаю в панику и спешу вскочить следом за ним.

— Нет, Вика, — накрыв мою ладонь своей, Островский пресекает эту жалкую попытку бегства и заявляет ровным тоном: — Ты остаешься.

Словно обжегшись, дергаю руку и быстро нахожусь с ответом для этого самоуверенного болвана:

— Видимо, я перестаралась, зарядив тебе тогда в уборной, и что-то повредила в голове, если ты так уверен, что я стану с тобой говорить!

Рома усмехается и натянуто улыбается, тем самым только подтверждая мои слова.

— Об этом мы еще поговорим, — отзывается коротко. — А сейчас я бы хотел обсудить то, что произошло после того, как я ушел из твоей квартиры.

Из груди неконтролируемо рвется нервный смех. Мне хочется казаться равнодушной, но выходит с натяжкой.

Я убираю подрагивающие ладони под стол, пытаясь спрятать свою реакцию на него, и решаюсь на ложь, прекрасно понимая, что просто так он не даст мне уйти.

— Давай обсудим, и первой начну я, — произношу намеренно спокойно, удивляясь, как легко у меня это получается. — Не буду говорить, что жалею о той ночи, ведь именно этого я и хотела, но… — проглатываю горечь, убеждая себя, что всё делаю правильно, — я не собиралась даже это повторять. Думала объясню всё, когда позвонишь, а звонка не дождалась. Да, во мне взыграла женская гордость, когда я увидела тебя здесь с другой, но это не меняет сути. Я не планировала продолжать наше… общение. Ты просто меня опередил.

В груди противно ноет, там словно образуется дыра необъятных размеров. Пульсирует, болит как рана, которая затянется совсем нескоро.

— Вика, прекращай, — отрезает грубо Островский. — Ты врешь.

Он в ярости. Челюсти плотно сжаты, на скулах играют желваки. В глазах бешеный ураган эмоций. Даже страшно представить, какой была бы его реакция, не находясь мы в ресторане на глазах у всех.

Наивно было полагать, что мне хватит недели… Теперь уже неважно, сколько потребуется времени, чтобы дышать легко и свободно, без этой рези в солнечном сплетении. Но это лучше, чем испытать такую боль снова, и я упрямо продолжаю настаивать на своем:

— Зачем мне это? Уверена, у тебя наверняка бы нашлось объяснение своему исчезновению, но дело в том, что мне это совсем неинтересно. Мне неинтересен ты.

Последнее сказать сложнее всего, но мне хватает сил, даже сделать акцент на последнем слове.

Не дожидаясь его ответа, я поднимаюсь с места и спешу на выход. Ловлю такси и, не оборачиваясь, ныряю в салон.

Глаза жгут от слез, которые я пытаюсь сдержать, не желая быть слабой даже перед самой собой. И я безумно злюсь! На него — за то, что стал причиной моих мучений. На ту дыру в груди, что и не думает затягиваться, а только расползается шире, выжигая внутренности. И на себя… за глупую и бессмысленную надежду, что он хотя бы попытается меня остановить...

Дома меня сражает усталость. А когда на телефоне вспыхивает его имя, накатывает истерика, которую я уже не могу контролировать. Сильной быть больше не хочется.

Немного успокоившись, я набираю ванную и зачем-то беру с собой телефон. Больше Рома не звонит. И в какой-то момент мне приходится отключить телефон, понимая, что я слишком часто смотрю на него, проверяю наличие пропущенных и новых сообщений, которых нет.

Я закутываюсь в свой халат и, намотав на голову полотенце, бреду в гостиную на диванчик. Настроение настолько ужасное, что даже триллеры не спасают положения. Аппетита тоже нет, но я решаю дать шанс японской кухне и любимой калифорнии с крабом, к тому же я сегодня не ужинала. Но для того, чтобы сделать заказ, мне приходится снова включить мобильный. И в очередной раз расстроиться…

Черт, он позвонил лишь раз и даже не остановил меня! Напоминаю себе об этом снова и снова, когда в голову пробираются сомнения... Я всё сделала правильно!

Загоревшийся экран телефона тут же оказывается в моих руках. Еще никогда я так быстро не реагировала на уведомления. На глазах наворачиваются слезы, когда я читаю о прибытии курьера, о котором уже успела забыть. Господи, какая дура!

Зашвырнув подальше телефон, я иду в прихожую. Замираю у самой двери, чувствуя, как ускоряется мой пульс. И прежде чем открыть, смотрю в глазок.

Конечно же, на лестничной площадке стоит парень в форме с моей едой в руках и тычет пальцем в звонок.

Открывая дверь, понимаю, что теперь меня не заботит даже то, как я выгляжу перед окружающими, а не только перед самой собой. Раскрасневшееся лицо и припухшие глаза — такая мелочь по сравнению с тем, что творится внутри!

Вся надежда на калифорнию и на…

— Ты что здесь делаешь?! — сипло вырывается из меня, когда я вижу мрачного Островского, под напором которого отшатывается бедный курьер. — Поджидал меня здесь?!

— С ним надежнее, — кивнув на паренька в форме, он перехватывает пакеты из его рук и уверенно шагает в мою квартиру, с грохотом захлопывая за собой дверь.

Всё тело каменеет. Ладошки вмиг потеют. А сердце бьется где-то в горле, где колючий ком будто дыхание перекрывает. Я часто моргаю и машу головой, словно до сих пор не верю своим глазам.

— А теперь ты послушаешь меня, — хрипит Островский, не сводя с меня воспаленного взгляда.

Не дожидаясь, пока Рома скажет что-то еще, я снова открываю входную дверь и скрещиваю руки под грудью. Всем своим видом транслирую, что ему здесь не рады, на что он недовольно поджимает губы и, черт бы его побрал, шагает на мою кухню!

— Я так понимаю, чай не предложишь? — невозмутимо уточняет он и ставит заказ с едой на стол.

От такой наглости я даже дар речи теряю. Единственное предложение, которое у меня для него есть — что-то вроде «выметайся отсюда, говнюк». Но и это почему-то тоже никак не получается озвучить. Возможно, всё дело в том, что этот самый говнюк слишком решителен и красив, даже несмотря на заметную усталость.

— Вика…

— Не надо, — перебиваю его, тут же обретая дар речи. Просто мне сложно слышать, как он произносит мое имя. Напряженно, но с ощутимым теплом в голосе. — Я уже всё сказала. Твои слова уже ничего не изменят.

— Помню, — цедит раздраженно. — Вика, я был занят. Не звонил, потому что не мог. В офисе завал, всё летит к чертям. Если бы у меня была возможность приехать, то, поверь, я бы с радостью воспользовался ей.

Поджав губы, я качаю головой. Ну, конечно. А чего я еще ждала, кроме как банального «был занят»?

— Возможность есть всегда, было бы еще желание, — бурчу обиженно.

Рома шумно выдыхает и врезается в меня острым взглядом. Вообще-то это я должна сейчас злиться, а не он!

— То, что я обиваю пороги твоей квартиры несколько гребаных дней и сейчас стою здесь, как раз и объясняет мои желания.