— Но не столичная.
— Господи, нет. В столичной Академии при поступлении определяют дар. И как только они увидели бы Поглощение урона, — Надежда щёлкнула пальцами, — то уже к вечеру о ней знал бы каждый Великий Дом в столице, а к утру на пороге стояла бы очередь из людей, которые очень вежливо и очень настойчиво объясняли бы семье Тихоновых, что девочка с таким даром не может пропадать в провинции.
— И её старики выбрали Сечь.
— Именно. Только тут возникла ещё одна проблема. Машенька свой дар толком использовать не может, ты уже понял почему. А при поступлении в любую Академию, даже в такую дыру как наша, нужно пройти вступительное испытание. Продемонстрировать дар, показать хоть какой-то контроль. Она бы завалила экзамен в первые пять минут.
— И как тогда она поступила?
— Деду пришлось лично приехать, чтобы решить проблему. Он нашёл директора, закрылся с ним в кабинете на два часа, а когда вышел, Машенька уже числилась зачисленной с пометкой «дар слабый, развитие минимальное, принята на основании рекомендации рода». Понятия не имею сколько это стоило, но дед после той поездки продал последнее из родовых драгоценностей.
— Да здравствует коррупция, — хмыкнул я. — Единственный институт в Империи, который работает стабильно и без перебоев.
Надежда фыркнула, но улыбка получилась кривая и невесёлая.
— Можешь смеяться, но если бы не эта коррупция, Машенька сейчас либо была бы мертва, либо прислуживала бы какому-нибудь Великому Дому. Так что да, слава богу за продажных чиновников. Хоть раз от них была польза.
Она помолчала и добавила тихо:
— Ей тут вообще никому дела нет, если честно. Она как мебель — все знают, что стоит в углу, и все обходят стороной. Кроме меня. Я тут единственная, кому не наплевать, жива она или нет.
— Зелья, — сказал я. — Ты сказала, что она должна была прийти за ними. Что за зелья? Какое-нибудь снотворное, успокоительное?
— Нет, не успокоительное. Точнее, не совсем. — Надежда покачала головой. — Дело в том, что у Поглощения есть побочный эффект, о котором практически никто не знает. Обычно маги свой дар используют, и проблемы не возникает, но Машенька не может, ты уже понял почему. А если дар поглощения простаивает, если ему нечего поглощать, то внутри владельца начинает копиться энергия. Как вода за плотиной. Она давит… давит… давит… и когда её накапливается слишком много — бьёт изнутри. Боль, тошнота, головокружения, судороги. Как будто тебя избивают, только бьёшь ты сама себя, собственным даром, который не понимает, почему его не кормят.
— И твои могут сбросить это давление?
— На время. Они снимают напряжение, дают ей нормально спать, нормально есть, нормально ходить и не скручиваться в клубок посреди улицы. Но это не лечение, Артём, это костыль. Единственное настоящее лекарство — использовать дар по назначению. Поглощать урон, давать ему работу. А она не может, потому что боится. И получается замкнутый круг, за которым я наблюдаю и не могу его разорвать: боится использовать дар, дар копит энергию, энергия причиняет боль, от боли она боится ещё сильнее.
— Подожди. Она живёт в Академии, в Верхнем городе. Зачем ей вообще спускаться сюда? Ты что, не можешь сама отнести?
— Так я и ношу! — Надежда вцепилась пальцами в край прилавка. — Каждые три дня, как по часам, сама поднимаюсь в Академию и отдаю ей из рук в руки.
Она тяжело выдохнула и провела ладонью по лицу.
— До меня зелья варил местный травник, но его работа была… грубая, скажем так. Держала, но еле-еле. Когда я приехала в Сечь два месяца назад, то первым делом взяла её рецептуру на себя. Подобрала нормальный состав, наладила график. Она ни разу за это время не спускалась в Нижний город, ей и не нужно было.
Надежда уставилась в столешницу.
— Но вчера я забыла. Увлеклась зельями для твоей партии, сидела до ночи над котлом, голова была забита пропорциями и сроками, и просто забыла. Спохватилась только к ночи, побежала наверх, а её уже нет. Ни в комнате, ни в библиотеке, нигде. Видимо, когда боль стала невыносимой и никто не пришёл, она решила спуститься сама. Ночью. Совсем одна…
Да уж… интересная получается история. Девочка с потенциалом S сидит в Академии на краю мира, жрёт зелья, блокирующие собственный дар, и боится малейшего чиха. Было бы смешно, если бы не было так тупо.
Хотя нет, не тупо, а скорее очень знакомо.
Был у меня когда-то ученик, Лёшка Сурин. Восемнадцать лет, метр семьдесят, шестьдесят кило весом. Быстрый, как плевок, удар правой такой, что мужики вдвое тяжелее падали и забывали, как их зовут. Я за двадцать лет тренерства видел тысячи бойцов, и этот был из тех, на кого смотришь и думаешь: ну вот он, наконец-то, тот самый.
А потом Лёшка зацепился на улице с каким-то бугаём, который оказался бывшим боксёром-тяжеловесом. Сто с лишним кило, кулак размером с Лёшкину голову. Ему хватило одного удара.
Лёшка очнулся в больнице через двое суток и с тех пор не мог драться. Физически мог, голова понимала, руки помнили, но стоило кому-то замахнуться ему в лицо, он зажмуривался, втягивал голову в плечи и превращался в мешок для битья. Тело просто-напросто отключалось.
Все говорили: списывай, сломанный товар, верни родителям. А я смотрел на этого пацана и видел не сломанного бойца, а запертого. Всё на месте, всё работает, просто замок заклинило.
Полгода с ним возился. Не орал, не заставлял стоять под ударами, не ломал через колено, как это любят делать кретины, которые путают тренировку с пыткой, а начал с малого. Сначала мягкие мячики в лицо, чтобы привык к движению перед глазами и понял, что мир не заканчивается. Потом подушки. Потом лёгкие, почти игровые шлепки открытой ладонью. Каждый раз чуть сильнее, чуть быстрее, но ровно настолько, чтобы он успел почувствовать «я справился» прежде чем испугаться.
К седьмому месяцу Лёшка стоял в спарринге как вкопанный и не моргал. Через два года взял национальный чемпионат. Через три стал чемпионом мира в своём весе и удерживал пояс четыре года подряд, пока не ушёл непобеждённым.
Сломанный товар… ну-ну…
— Артём? — Надежда смотрела на меня настороженно. — Ты о чём думаешь? У тебя лицо такое… нехорошее.
— Есть такое, — я моргнул, отгоняя Лёшкину физиономию обратно в прошлую жизнь. — Думаю о том, что с Марией всё нормально. Реально нормально. Она жива, здорова и дрыхнет в самом безопасном месте в Сечи.
— Безопасном? — Надежда посмотрела на меня так, будто я сообщил, что солнце восходит на западе. — Ты сказал, что она спит на медведе, среди пьяных бандитов! У тебя очень странное понимание выражения «безопасное место».
— Среди пьяных бандитов, которые к ней на пушечный выстрел не подойдут. Потому что между ними и Марией лежит медведь. Настоящий, живой, бурый, размером с небольшой сарай. Когда Кривой попробовал просто подойти поближе, зверюга рыкнул так, что он чуть в штаны не наложил.
Некоторое время Надежда молча переваривала информацию.
— Но как… — она сглотнула. — Артём, эта девочка обходит стороной кошек. Кошек! Если кошка шипит, Мария перейдёт на другую сторону улицы. А ты мне говоришь — медведь?
— Медведь, — подтвердил я. — И она на нём спит. Свернулась калачиком, положила голову на живот и улыбается во сне. А медведь лежит и терпит. И, по-моему, он сам в шоке не меньше нашего.
— Это невозможно.
— Согласен. Но это факт. А вот как это стало фактом — отдельный вопрос, потому что я, как ты помнишь, ни черта не о вчерашней ночи не помню.
Я повернулся к Мареку.
Он стоял у стены, прямой и собранный, как всегда. Бледный, с зеленоватым оттенком, который бывает у людей, когда организм ведёт тихую войну с последствиями вчерашнего, и организм проигрывает. Но осанка — как на параде. Руки по швам, подбородок поднят. Даже с похмелья, даже после бессонной ночи, даже если бы ему прямо сейчас оторвали ногу, этот человек стоял бы ровно и докладывал обстановку, не повысив голоса.
— Капитан, — сказал я. — Ты пил меньше всех. У тебя память работает. А у меня вместо памяти — чёрная дыра размером с Мёртвые земли. Так что давай по порядку, с самого начала. Не торопись, не пропускай. Мне сейчас каждая деталь на вес золота.
