— Сизый, — я потёр переносицу, чувствуя, как головная боль возвращается с новой силой, — если бы я знал ответы, я бы не стоял тут с таким лицом.

— Но это же бред! Это физически невозможно!

И тут я увидел стол.

Он стоял у дальней стены, единственный предмет мебели, который уцелел в этом хаосе. Добротный, дубовый, с толстой столешницей, покрытой царапинами и круглыми следами от кружек. К столешнице был прибит нож.

Не воткнут. Именно прибит. Кто-то взял хороший клинок и вогнал его в дерево с такой силой, что лезвие ушло почти до середины.

Я подошёл ближе и присвистнул.

Нож был дорогой. Очень дорогой. Костяная рукоять, резная, с серебряной инкрустацией. Клеймо мастера на лезвии — три перекрещенных молота, знак имперской оружейной гильдии. Такие делают на заказ, штучно, и стоят они больше, чем иной работяга зарабатывает за год.

А под ножом белела записка.

Я вытащил бумагу из-под лезвия. Она была смята, залита чем-то липким и воняла дешёвым вином. Развернул.

Буквы крупные, злые, вдавленные в бумагу так, что она едва не порвалась. Писали с таким нажимом, будто хотели продавить не только бумагу, но и стол под ней:

«ВЕЧЕРОМ ТЫ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ, МОРН!»

Мда… а я-то подумал, что сюрпризы на сегодня закончились…

Я перечитал записку ещё раз.

«ВЕЧЕРОМ ТЫ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ, МОРН!»

Почерк корявый, злой, буквы продавлены так глубоко, что бумага едва не порвалась. Кто-то очень хотел, чтобы я проникся.

Я провёл пальцем по рукояти ножа и скользнул по нему даром.

Сталь северная, закалка мастерская. Рукоять — кость морского зверя, инкрустация серебряная. Рыночная стоимость: сорок семь золотых. Улучшений и зачарований нет, как и информации о предыдущем владельце.

Жаль. Было бы удобно сразу узнать, кого благодарить. Хотя какая разница — оставлять дорогой нож в качестве угрозы всё равно что швырять золотые монеты в нищих. Эффектно, но глупо. Нож-то теперь мой. Спасибо, идиот, мне такая штуковина точно пригодится.

Я повернулся к Кривому. Тот всё так же сидел в своём кресле и страдал над стаканом с мутной жидкостью. Рожа помятая, глаза красные, щетина торчит клочьями. Местный криминальный авторитет сейчас больше напоминал бродягу после недельного запоя, чем человека, которого боится полгорода.

— Ну и что скажешь, побратим? Кому я успел так насолить за одну ночь, что он разбрасывается ножами за пятьдесят золотых?

Кривой потёр лоб и поморщился.

— Щербатый… может быть, — выдавил он. — Похоже на его манеру. Любит вот это всё — дорогие ножи, угрозы на бумажке, театральщину. Думает, что производит впечатление.

— А производит?

— На идиотов — да.

Он отхлебнул из стакана и скривился. Судя по цвету жидкости, там могла быть и вода, и кислота, и моча единорога, но гадать я бы не стал.

— Слушай, братан, я тебе честно скажу, — Кривой помассировал виски. — Была какая-то драка ночью. Это помню. Кажется, с его людьми, но могу путать. В башке такой туман, будто там кто-то костёр развёл и забыл потушить.

— То есть я умудрился нажить врага, и никто не помнит, за что именно?

— Получается, что так. — Он покосился на меня. — А тебя это удивляет?

— Да нет, это как раз в моём стиле. Только обычно я хотя бы помню, кому именно бил морду. Теряю хватку.

Кривой хмыкнул. Может, это было уважение, а может, просто икота. С похмелья поди разбери.

— Есть что-нибудь ещё, о чём мне стоит знать? — я оглядел комнату. Коза меланхолично жевала очередное полотенце. Медведь храпел. Беспалый всё ещё обнимал статую и что-то ей нашёптывал. — Может, я вчера ещё кого-то оскорбил? Вызвал на дуэль? Пообещал жениться? Усыновил этого медведя?

— Насчёт жениться не слышал. — Кривой покосился на медведя и нахмурился, явно пытаясь вспомнить, откуда взялась эта туша. — А вот насчёт остального… Марек твой должен знать больше. Он пил меньше всех и ворчал что-то про воинскую честь. Такие обычно всё запоминают, даже когда не хотят.

За спиной раздались шаги.

Я обернулся. Серафима шла к двери, старательно огибая обломки мебели и делая вид, что меня тут нет. Треть её эмоций составляло чистое смятение, ещё четверть — страх пополам со стыдом. Злость и желание делили остаток примерно поровну.

Интересный коктейль. Девочка не знала, что с собой делать. Вчера она позволила слишком много, и теперь паниковала, пытаясь собрать осколки ледяной брони обратно.

Моя рубашка сидела на ней как короткое платье. При каждом шаге подол задирался, обнажая длинные ноги и нижний изгиб ягодиц. Упругих, округлых и очень. очень манящих.

Она либо не замечала этого, либо делала вид. Спина прямая, подбородок вздёрнут, взгляд устремлён строго вперёд. Двигалась так, будто была в бальном платье и туфлях от лучшего столичного мастера, а не босиком по холодному полу, сверкая голой задницей перед компанией похмельных мужиков.

Впрочем, похмельные мужики были слишком заняты собственными страданиями, чтобы это оценить. А вот я оценил. Ещё как.

Ледяная Озёрова вернулась. Только вот я видел, что происходит за этой холодной маской. Видел цифры, которые она так отчаянно пыталась спрятать.

— Уже уходишь? — спросил я.

Она не замедлила шаг.

— Мне здесь нечего делать.

Голос холодный, отстранённый. Она явно надеялась проскочить к двери без лишних разговоров, но смятение подскочило до 41%. Её беспокоило, что придётся как-то реагировать, отвечать, смотреть мне в глаза после всего, что было ночью.

— Хорошо, — сказал я спокойно и потянулся за стаканом воды.

Она остановилась, её плечи дрогнули, а затем Серафима медленно обернулась, будто не веря собственным ушам.

— Хорошо? — медленно произнесла она. — И это всё?

— А что ещё? Ты хотела уйти, так иди. Дверь там.

Злость подскочила почти до трети, смятение чуть меньше. И вот это интересно — появилось разочарование. Немного, но появилось.

Ох уж эта женская логика… ещё секунду назад она мечтала проскочить к выходу незамеченной, а теперь стоит посреди разгромленной комнаты и возмущается, что я её спокойно отпускаю. Сама не знает, чего хочет.

— Просто я вижу, что тебе нужно побыть одной, — продолжил я чуть мягче. — Разобраться в том, что произошло. Решить, чего ты хочешь на самом деле. Я это понимаю и не собираюсь давить.

Она прищурилась, явно выискивая подвох.

— Ты… действительно меня понимаешь?

— Ты годами строила вокруг себя стены и никого к себе не подпускала. А вчера эти стены рухнули. — Я вспомнил разрушенную комнату. — Причём буквально, судя по обстановке. И теперь ты не знаешь, как с этим жить. Это нормально. Это по-человечески.

Смятение в ней выросло почти вдвое, зато страх почти исчез. И появилось кое-что новенькое — благодарность. Совсем немного, но всё же.

Она не привыкла, чтобы её понимали. Чтобы кто-то видел её настоящую, а не ледяную маску.

— Откуда ты… — она осеклась, нахмурилась и тряхнула головой. — Неважно.

— Иди. Займись своими делами. Подумай. Поскучай немного.

Я позволил себе усмешку и окинул её взглядом с ног до головы. Медленно, со вкусом, задержавшись там, где стоило задержаться.

— А когда надумаешь, ты знаешь, где меня искать. Рубашку можешь оставить себе. Тебе идёт. Хотя, если честно, без неё тебе шло ещё больше.

Её щёки вспыхнули, и температура в комнате совсем немного упала.

— С чего ты взял, что я надумаю?

— Потому что ты уже сейчас не хочешь уходить. Стоишь у двери и ищешь повод остаться. И злишься на меня за то, что я не даю тебе этот повод.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Только уши покраснели ещё сильнее.

— Ты слишком много о себе думаешь, Морн!

— Возможно. А возможно, я просто вижу больше, чем ты хотела бы показать.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Она со злостью, за которой пряталось что-то совсем другое. Я спокойно и уверенно, давая ей время осознать, что происходит.