— Знакомое чувство.

Он не встал, не двинулся с места. Просто сидел и ждал, пока я подойду. Так ведут себя люди, привыкшие, что мир приходит к ним, а не наоборот.

Я подошёл. Остановился в двух шагах, разглядывая его при тусклом свете ламп. Вблизи он выглядел ещё хуже — мешки под глазами, серая кожа, трёхдневная щетина. Но взгляд был ясным. Цепким. Взглядом человека, который всё контролирует, даже когда блюёт в канаву.

— Что вчера было? — спросил я.

— Много чего.

— Например?

Кривой молча потёр подбородок.

— Это подождёт до вечера, — сказал он наконец. — Сейчас голова не варит, а рассказ длинный. Приходи ко мне, поужинаем и поговорим нормально.

— Ну хотя бы намекни. Мы правда побратались, или мне спьяну показалось?

Кривой молча поднял левую руку и показал ладонь. Поперёк неё шёл свежий порез — тонкий, ровный, уже затянувшийся корочкой.

Я посмотрел на свою ладонь. Такой же порез. В том же месте. Края уже начали затягиваться, но линия была чёткой, явно сделанной одним уверенным движением. Кто-то знал, что делает. Вопрос только — знал ли я.

— Кровь на крови, — сказал Кривой. — Ты говорил слова, я говорил слова. Всё как положено. Братва свидетели.

Он кивнул на своих людей. Беспалый всё ещё обнимал статую и что-то бормотал ей в мраморное ухо. Серый храпел лицом вниз, и нарисованный член на его лбу ритмично подрагивал от каждого выдоха. Молчаливый сидел в бассейне с закрытыми глазами, и если бы не пар, поднимавшийся от воды, можно было бы решить, что он умер и окоченел в позе лотоса.

— Хотя сейчас от них толку мало, — добавил Кривой.

— Я не помню слов.

— Я тоже. Но порезы настоящие, а значит, остальное тоже было.

Железная логика. Не поспоришь. Хотя, если подумать, по той же логике можно доказать что угодно. У меня синяк на рёбрах — значит, я вчера дрался с драконом. Во рту вкус болота — значит, целовался с русалкой. Голова раскалывается — значит, мне её проломили и собрали обратно.

Впрочем, побратимство с Кривым — это ещё не худший вариант. Могло быть хуже. Например, я мог проснуться женатым.

— Бе-е-е-е.

Я замер.

Звук был настолько неуместным, настолько не вписывающимся в общую картину дорогих бань и криминальных авторитетов, что мой мозг на секунду завис, пытаясь его обработать.

— Что за…

Я медленно повернул голову.

Коза. Посреди комнаты, на мраморном полу, который стоил дороже иного дома, стояла самая обычная деревенская коза и жевала край полотенца из южного хлопка. Того самого южного хлопка, о котором мне вчера с придыханием рассказывала Карина. Пять золотых за штуку, между прочим.

Коза была серой, с короткими кривыми рогами и клочковатой шерстью, в которой застряли какие-то веточки и кусок соломы. Морда у неё была философская, отрешённая, как у существа, которое повидало всякое и давно перестало удивляться человеческой глупости.

Она подняла голову и посмотрела на меня жёлтыми глазами с горизонтальными зрачками. Челюсти продолжали методично двигаться из стороны в сторону. Полотенце медленно исчезало во рту.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Коза явно была уверена в своём праве находиться здесь. Я в своём праве на вменяемую реальность уже не был уверен вообще.

— Кривой.

— Да.

— Откуда здесь коза?

— Хороший вопрос. — Он лениво посмотрел в сторону животного и пожал плечами.

— Это мы её сюда привели?

— Видимо.

— А зачем?

Кривой помолчал, почесал подбородок, посмотрел на козу, потом на меня.

— Понятия не имею. Может, вечером вспомним. Или она сама расскажет.

Коза, словно услышав, что речь о ней, издала ещё одно «бе-е-е», в котором мне почудилось лёгкое презрение. Доела полотенце, облизнула губы шершавым языком и потянулась к следующему. Движения неторопливые, уверенные, хозяйские. Она явно чувствовала себя тут как дома и не собиралась никуда уходить.

Ладно. С козой разберёмся позже. Может, она действительно чья-то важная. Может, это коза какого-нибудь местного барона, и вернув её, я заработаю политические очки. А может, мы её просто украли по пьяни, и завтра меня будут вешать за скотокрадство. В этом городе я уже ничему не удивлюсь.

Я повернулся, чтобы осмотреть остальную комнату, и тут заметил кое-что в дальнем углу.

Там, где свет от ламп почти не доставал, темнела какая-то громада. Большая. Очень большая. Слишком большая для мебели или кучи тряпья. Сначала я решил, что это тень или игра воображения, но потом громада шевельнулась, и что-то внутри меня похолодело.

Это был медведь.

Настоящий. Живой. Бурый. Огромный — метра три в длину, если не больше, и в холке выше меня ростом. Он лежал на боку, вытянув лапы, каждая из которых была толщиной с моё бедро, и тяжело дышал во сне. Каждый вдох поднимал его бок, как кузнечные мехи, каждый выдох заканчивался низким гудением, от которого, казалось, вибрировал пол.

Когти на передних лапах были длиной с мой палец и выглядели так, будто могли вспороть человека от горла до паха одним движением. Шерсть бурая, местами свалявшаяся, с проседью на морде. Старый зверь, матёрый, из тех, что живут долго, потому что научились убивать всё, что движется.

И на этом медведе, устроившись под его боком как в самой удобной и безопасной постели на свете, спала девушка.

Маленькая. Худенькая. Похожа на воробья, который решил вздремнуть в пасти у волка. Серые волосы растрёпаны и торчат во все стороны, простая одежда измята и перепачкана чем-то бурым. Она прижималась к медвежьему боку, положив голову на его лапу, и улыбалась во сне блаженной улыбкой человека, которому снится что-то очень хорошее.

Я узнал её.

Серая мышка из Академии. Девочка, которая испарилась в пустом коридоре, оставив меня в полном недоумении. Та самая, с потенциалом ранга S, который моя «Оценка» показала как нечто невозможное.

— Кривой.

— Вижу.

— Медведь.

— Ага.

— С девочкой.

— Заметил.

— Откуда?

— Тот же ответ, что с козой. Утром проснулся, они уже тут. Лежат, дрыхнут. Девка на нём как на перине. Медведь не жалуется. Я решил, что если зверюга не возражает, то и мне лезть не стоит.

Разумный подход. Я бы тоже не стал спорить с существом, которое весит раз в десять больше меня и может откусить мне голову между делом.

Медведь, словно почуяв наши взгляды, открыл один глаз. Маленький, тёмный, заспанный, как у человека, которого разбудили посреди ночи, чтобы спросить какую-то ерунду. Посмотрел на меня. Потом на Кривого. Потом снова на меня.

В этом взгляде было столько вселенской усталости, столько тоскливого непонимания происходящего, что я невольно проникся сочувствием. Медведь смотрел на мир глазами существа, которое легло спать в нормальном лесу, а проснулось в каком-то каменном аду, где воняет серой и по углам сидят странные двуногие.

Он тоже не знал, как тут оказался. Он тоже хотел, чтобы это оказалось дурным сном.

Добро пожаловать в клуб, приятель. Нас тут много таких.

Девочка заворочалась во сне. Пробормотала что-то неразборчивое про «ещё пять минуточек, мам», почесала нос тыльной стороной ладони и, не открывая глаз, заехала медведю прямо по морде. Несильно, но звонко, как будят надоедливого кота.

Медведь дёрнулся. Приоткрыл пасть и зарычал — негромко, раздражённо, как человек, которого будят в выходной день и который уже сто раз просил этого не делать. Но не двинулся с места. Даже голову не поднял. Просто лежал и терпел, как терпит старый пёс выходки хозяйского ребёнка.

— Она его приручила? — спросила Серафима. Голос у неё был странный — смесь недоумения и чего-то похожего на зависть. Ледяная принцесса, от которой шарахается всё живое, смотрела на девочку, которая спала в обнимку с медведем, и явно думала о несправедливости мироздания.

— Похоже на то.

Сизый, который до этого тихо топтался у двери и старался не отсвечивать, наконец не выдержал:

— Братан, я вообще не догоняю, что тут происходит. Коза — ладно, мало ли, может, вы её на шашлык хотели, я понимаю, мужики выпили, мужикам захотелось мяса. Но медведь? Откуда медведь в банях? Как вы его сюда притащили? Это же медведь! Он же огромный! Его на улице должны были заметить! Должны были орать, бежать, звать стражу! Как можно не заметить медведя⁈