— Работает, — признал я.

— Мадам Роза знает своё дело.

Карина не уходила. Присела на край бортика, сложила руки на коленях и смотрела на меня с тем особым выражением, которое я уже научился распознавать. Так смотрят люди, у которых есть информация, и они решают, стоит ли ею делиться.

— Что? — спросил я.

— Мадам Роза просила передать, что она заинтригована.

— Заинтригована?

— Очень. За двадцать лет в этом бизнесе она повидала многое. Пьяных аристократов, буйных наёмников, магов, которые сносили стены в порыве страсти. Но вы, господин Морн, её удивили.

Она помолчала, давая мне время заинтересоваться. Я заинтересовался.

— И чем же?

— Вы в Сечи меньше недели. — Карина начала загибать пальцы. — За это время вы успели побрататься с Василием Кривым, которого половина города боится, а вторая половина обходит стороной. Устроили драку с городской стражей и вышли из неё победителем, что само по себе заслуживает уважения…

Она подняла третий палец и посмотрела на Серафиму. Взгляд у неё смягчился.

— И провели ночь с госпожой Озёровой.

— Это не ваше дело, — отрезала Серафима.

— Разумеется. — Карина помолчала. — Просто мадам Роза… она за вас переживала, знаете. Три года вы к нам ходите, всегда одна, всегда в общую секцию, всегда с таким лицом, будто весь мир вам враг. Она говорила — жалко девочку, молодая совсем, а уже как старуха живёт.

Серафима застыла. Явно не ожидала такого поворота.

— Так что она будет рада, — закончила Карина просто. — По-настоящему рада.

Несколько секунд Серафима молчала. Потом отвернулась к стене, но я успел заметить, как дрогнули её губы.

— Передайте ей спасибо, — сказала она тихо. — От меня.

Карина кивнула и повернулась ко мне.

— А вы, господин Морн, судя по всему, умеете производить впечатление…

— Кстати, насчёт впечатления, — я кивнул на обломки вокруг. — Сколько я должен за это стихийное бедствие? Потому что, судя по масштабам, моего кошелька может не хватить.

Карина махнула рукой.

— Насчёт этого можете не беспокоиться. Счёт уже выставлен господину Кривому.

— Кривому?

— Да-да, он настоял на этом вчера вечером. Лично подошёл к мадам Розе и сказал… — она чуть запнулась, подбирая слова, — … что за побратима платит он, и если кто-то попробует взять с вас хоть медяк, то этот кто-то пожалеет, что родился на свет. Только выразился он, как бы это сказать, несколько красочнее.

Я переварил эту информацию. Переспал с красивой девушкой, разнёс элитный номер в хлам, и за всё заплатит местный криминальный авторитет…

Пьяный Артём, кем бы ты ни был — ты гений.

— Что вообще вчера произошло? — спросил я. — После третьего тоста у меня в памяти дыра размером с этот бассейн.

Карина покачала головой.

— Боюсь, тут я не помощник. Вы ушли около полуночи, всей компанией. Господин Кривой со своими людьми, вы, ваш капитан с алхимичкой, и ещё несколько человек, которых я не знала. Куда направились — понятия не имею. Вернулись только под утро.

— В каком состоянии?

— Я бы сказала «навеселе», но это было бы сильным преуменьшением. — Она помолчала, будто решая, стоит ли продолжать. — Вы пели. Громко. Что-то про то, что ваши сердца требуют перемен, или как-то так, и «кто не с нами, тот под нами». Потом господин Кривой толкал речь о важности братства. Трижды. Потом вы с ним обнялись посреди коридора и он заплакал.

— Кривой заплакал?

— Всё так. Потом выпили за тех, кто в море, хотя ближайшее море отсюда в трёх неделях пути. Потом за тех, кто остался на берегу. Потом за тех, кто ни в море, ни на берегу, а непонятно где. Потом…

Она снова замялась.

— Потом?

— Потом вы с госпожой Озёровой удалились в эту секцию. И я решила, что остальное — не моё дело.

Серафима издала какой-то сдавленный звук, но я не стал оборачиваться. Итак понятно, что она сейчас мечтает провалиться сквозь пол.

Значит, пьяный Артём полночи шлялся неизвестно где, пел песни, плакал в обнимку с криминальным авторитетом, поминал моряков, которых в глаза не видел, а потом вернулся и… ну, судя по состоянию комнаты, вернулся он не скучать.

Отличная у же у него была ночь.

— Однако, — Карина отряхнула халат, — вам стоит заглянуть в пятую секцию. Там ваши спутники.

Что-то в её голосе изменилось. Еле заметно, но я уловил.

— Что-то не так?

Она помедлила с ответом. До этого говорила легко, уверенно, а тут будто споткнулась.

— Не то чтобы «не так». Просто… обслуга отказывается туда заходить.

— Почему?

— Говорят, там что-то… необычное. — Она подбирала слова осторожно, как человек, который сам не до конца понимает, что описывает. — Я сама не заглядывала, но девочки бледнеют, когда их просят хотя бы полотенца занести. Одна сказала, что там «глаза из темноты смотрят». Другая просто перекрестилась и убежала.

Мы с Серафимой переглянулись.

— Глаза из темноты? — повторил я. — Звучит интригующе.

— Звучит как повод держаться подальше, — возразила Серафима.

— Это одно и то же, просто с разных точек зрения. Ну пойдём, посмотрим. Вряд ли меня можно чем-то удивить…

Пятая секция встретила нас запахом.

Не плохим, нет, а просто странным. Благовония, перегар, пот, и поверх всего этого — что-то звериное, густое, тёплое. Так пахнет в хлеву после дождя, когда скотина сбивается в кучу и дышит паром.

Я остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Лампы здесь горели вполсилы, то ли магический заряд закончился, то ли кто-то специально приглушил свет.

Первого, кого я увидел, был Беспалый.

Он полулежал у дальней стены, обхватив руками бронзовую статую нимфы. Щека прижата к холодному металлу, глаза закрыты, на лице — выражение абсолютного блаженства. Его губы шевелились, и до меня долетел невнятный шёпот:

— … ты меня понимаешь, да? Ты не орёшь. Не пилишь. Просто стоишь и слушаешь. Почему бабы так не умеют, а? Почему они все…

Он не договорил, всхлипнул и прижался к статуе крепче.

— Наконец-то нашёл родственную душу, — сказал я негромко. — Совет да любовь.

Серафима хмыкнула, но промолчала.

Серый лежал в углу, свернувшись вокруг пустой бутылки, как младенец вокруг любимой игрушки. На его лице кто-то от души поработал углём: закрученные усы, монокль вокруг здорового глаза, и на лбу — произведение искусства, которое я не буду описывать в деталях, но анатомия была соблюдена с похвальной точностью.

Я посмотрел на свои пальцы, где под ногтями чернела угольная пыль.

Ага. Значит, это моя работа. Почерк и правда знакомый.

Молчаливый со шрамом сидел в бассейне по горло в воде. Неподвижно. Не мигая. Глаза открыты, но смотрели куда-то сквозь стену, в точку, которая существовала только для него.

— Он живой? — спросила Серафима.

Я присмотрелся. На поверхности воды время от времени появлялись пузырьки.

— Вроде дышит.

Мелкому досталось больше всех. Он лежал на полу, раскинув руки, и его лицо превратилось в холст для особо вдохновенного художника. Цветочки на щеках, сердечки вокруг глаз, бабочка на носу, и поперёк лба — надпись «Идиот», выведенная с каллиграфической точностью. Буквы ровные, аккуратные, каждая закорючка на месте.

И это моя работа. Я даже немного разочарован… разрисовать одного — весело. Разрисовать двоих — признаться в отсутствии фантазии.

Минус тебе, пьяный Артём, недоработал.

Дальше был Кривой…

Васька сидел в кресле посреди всего этого бедлама. Единственное уцелевшее кресло в комнате, и он занимал его так, будто это был трон. Руки сложены на груди, спина прямая, взгляд тяжёлый. Синяк под глазом, ссадина на скуле, один сапог отсутствует — но осанка была осанкой человека, который командует даже во сне.

Он услышал наши шаги и повернул голову. Несколько секунд просто смотрел, оценивая. Потом кивнул.

— Побратим. Живой.

— Живой, — подтвердил я. — Хотя голова с этим не согласна.