— Хватит пялиться, — бросила она, не оборачиваясь.

— Не могу. Ты слишком красивая. Особенно когда злишься.

Она споткнулась на ровном месте, но ничего не ответила. Только кончики ушей запылали ещё ярче.

Лёд вокруг Сизого начал таять, стекая по стене тонкими ручейками. Через минуту он вывалился из стены, как пробка из бутылки, и шлёпнулся на пол, раскинув крылья.

— Живой, — прохрипел он. — Офигеть, я живой. Реально живой.

— Поздравляю. А теперь заткнись и дай мне найти одежду.

Комната после ночных мероприятий выглядела так, будто здесь прошёл ураган.

Шкафчики вдоль стены были смяты, будто по ним прошёлся великан кулаком, а четвёртый… четвёртый превратился в решето. Десятки ледяных игл торчали из дверцы, и когда Серафима её открыла, я увидел, что стало с её одеждой.

— О нет, — выдохнула она.

Платье, которое ещё вчера было целым, теперь напоминало рыболовную сеть. Дыры размером с кулак, рваные края, и всё это мокрое от растаявшего льда. Нижнее бельё пострадало ещё сильнее — от него остались только обрывки.

Она медленно вытащила это из шкафчика и уставилась на останки с выражением человека, который пытается понять, за что ему это всё.

— Чудесно, — её голос звенел от сдерживаемых эмоций. — Просто чудесно. И как мне теперь отсюда выйти?

— В полотенце?

— В полотенце… Через весь город…

— Технически, через весь город не надо. Только до выхода из бань, а там уже можно какой-нибудь транспорт до дома поймать.

— Только до выхода… По коридорам… В одном полотенце… После ночи в мужской компании… — Она швырнула обрывки платья обратно в шкафчик и обвела рукой разрушенную комнату. — После всего этого.

Я посмотрел на неё, стоящую посреди ледяного хаоса, вцепившуюся в полотенце как в последнюю надежду. Растрёпанные волосы, припухшие губы, следы от моих пальцев на бедре. Красивая. Уязвимая. И отчаянно пытающаяся сохранить достоинство после того, как сама же разнесла комнату в щепки.

Забавно. И почему-то трогательно.

Я подобрал рубашку, отряхнул её от ледяной крошки и протянул Серафиме.

— Держи. Она длинная, до середины бедра достанет. По крайней мере, не будешь сверкать всем подряд.

Она уставилась на рубашку так, будто я протянул ей ядовитую змею.

— Ты… отдаёшь мне свою одежду?

— Нет, блин, я ей хвастаюсь. Смотри, какая рубашка, правда красивая? — Я помахал тканью перед её носом. — Конечно отдаю. Бери, пока не передумал.

— А сам?

— А сам дойду как-нибудь. Не первый раз по улицам без рубашки хожу. И точно не последний.

Она помедлила ещё секунду, потом осторожно взяла рубашку, будто боялась, что та укусит.

— Спасибо, — сказала она тихо. И тут же добавила: — Отвернись.

— Я уже всё видел.

— Отвернись!

— Ладно, ладно, — я демонстративно повернулся к стене и уставился на ледяной сталагмит, торчащий из бортика бассейна. — Скромница.

— Я не скромница!

— Конечно нет. Ты просто стесняешься раздеваться перед мужчиной, с которым провела ночь. Это очень логично.

За спиной зашуршала ткань. Шлёпнулось на пол полотенце. Щёлкнула пуговица, ещё одна.

— А мне чё, тоже отворачиваться? — подал голос Сизый откуда-то из угла. — Я вообще-то птица. Мне ваши человеческие прелести до лампочки.

— Отвернись! — рявкнули мы с Серафимой одновременно.

— Всё-всё, уже смотрю в стену! В ту самую стену, в которой полночи торчал! Кстати, по её милости!

— Сизый.

— Молчу-молчу.

За спиной шуршала ткань, Серафима тихо чертыхнулась, видимо возясь с пуговицами.

— Можешь поворачиваться.

Я повернулся и несколько секунд просто смотрел, позволяя себе насладиться зрелищем.

Моя рубашка сидела на ней как короткое платье. Белая ткань обтягивала грудь, верхние пуговицы она не застегнула, и в вырезе виднелась ложбинка между грудей. Подол едва прикрывал бёдра, и при каждом движении грозил показать значительно больше, чем следовало.

Она выглядела так, будто только что вылезла из моей постели после долгой ночи.

Что, собственно, было чистой правдой.

— Что? — Серафима поймала мой взгляд и нахмурилась. — Что-то не так?

— Всё так. Даже слишком так.

— В смысле?

— В смысле, — я медленно подошёл к ней, не отрывая взгляда, — ты в моей рубашке выглядишь так, что мне хочется её с тебя снять. Немедленно. И повторить всё то, что мы делали ночью. Только на этот раз я планирую запомнить каждую секунду.

Её губы приоткрылись, глаза расширились, и я видел, как румянец снова заливает её щёки. Но она не отступила. Не отвела взгляд.

— Ты… — её голос охрип. — Ты невыносим.

— Ты уже говорила. Но почему-то до сих пор стоишь рядом со мной.

Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами потяжелел. Я видел, как бьётся жилка на её шее, как вздымается грудь под тонкой тканью моей рубашки, и уже начал прикидывать, сколько секунд понадобится, чтобы расстегнуть эти пуговицы обратно.

— Эй, — подал голос Сизый, — я всё ещё тут, если чё. И я реально не хочу слушать второй раунд. У меня от первого травма.

Серафима вздрогнула и отступила на шаг, отводя взгляд. Момент схлопнулся, как мыльный пузырь, и я мысленно пообещал Сизому тройную тренировку с утяжелителями на каждое крыло.

— Мы не закончили, — сказал я тихо, так, чтобы слышала только она. — Ты мне должна. И я собираюсь получить свой долг целиком.

Она не ответила, только её уши вспыхнули алым, и я заметил, как она прикусила губу.

Ладно. Хватит игр — пора было выяснить, что ещё я натворил вчера ночью, пока память решила взять отпуск.

Одежду я нашёл не сразу, потому что она была разбросана по комнате с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Штаны висели на светильнике под потолком, и как они туда попали, учитывая, что светильник был в трёх метрах от пола, оставалось загадкой. Сапоги валялись в разных углах: один пробит насквозь ледяным осколком, а во втором почему-то лежала варёная морковка. Целая, неочищенная, ещё тёплая.

Я вытряхнул морковку на пол и уставился на неё, будто она могла объяснить, какого хрена тут произошло. Морковка лежала и молчала, потому что была… эм… морковкой.

Голова раскалывалась в трёх местах одновременно: левый висок, правый висок и что-то посередине, будто кто-то воткнул туда гвоздь и забыл вытащить. Во рту было ощущение, что там ночевала мёртвая кошка, которую перед смертью неделю кормили протухшей селёдкой.

Дверь скрипнула, и на пороге появилась Карина.

Она не торопилась входить. Стояла, привалившись плечом к косяку, и разглядывала комнату с выражением человека, который видел в жизни всякое, но такое — пожалуй, впервые. Её взгляд прошёлся по ледяным наростам на стенах, задержался на обезглавленной статуе нимфы, потом переместился на меня.

Голый по пояс, волосы торчат во все стороны, на плече — свежие царапины от чьих-то ногтей. Потом она посмотрела на Серафиму, которая стояла у противоположной стены в моей рубашке, босая, с таким видом, будто хотела провалиться сквозь пол.

— Доброе утро, господин Морн, — сказала Карина наконец, и в её голосе не было ни капли осуждения. Только профессиональная вежливость и, может быть, лёгкое любопытство. — Вижу, ночь прошла насыщенно.

— Сам бы хотел знать, насколько насыщенно. Память решила взять выходной где-то после третьего тоста.

Она кивнула, будто это объясняло всё, и вошла в комнату. В руках у неё был поднос, и она несла его так уверенно, будто ледяные обломки на полу были обычным ковром. Переступила через один, обошла другой, поставила поднос на единственный уцелевший край бортика.

На подносе стоял стакан с чем-то густым и зеленоватым. Рядом — тарелка с хлебом и кувшин воды.

— Средство от похмелья, — пояснила она. — Фирменный рецепт мадам Розы. Вкус отвратительный, но работает.

Я взял стакан и понюхал. Пахло болотом, полынью и чем-то, что я предпочёл не идентифицировать.

— Из чего это?

— Лучше не знать. Правда.

Выпил одним глотком, потому что такие вещи нельзя пить медленно. Желудок возмутился и попытался вернуть всё обратно, но я не позволил. Посидел минуту, пережидая волну тошноты, и почувствовал, как молотки в висках начинают стихать. Не исчезают совсем, но хотя бы перестают бить в полную силу.