— Слушай, подруга, — встрял Сизый, который всё это время сидел подозрительно тихо, — ты это, погоди уходить. Там на люстре, ну, которая упала… короче, там верх от твоего купальника висит. Синенький такой, с завязочками. Может, заберёшь? А то он там болтается на всеобщем обозрении…

Серафима даже не повернула головы. Просто вскинула руку, и струя ледяного воздуха ударила Сизому прямо в хвост.

— МОЙ ЗАД! ОПЯТЬ МОЙ ЗАД! ЗА ЧТО⁈

Температура в комнате рухнула так резко, что у меня изо рта вырвалось облачко пара. Кривой как раз поднёс стакан к губам, запрокинул голову и замер. Несколько секунд он тряс стаканом над открытым ртом, но оттуда не вылилось ни капли. Заглянул внутрь и выругался.

— Морн, твою мать, — прохрипел он, — разберись уже со своей бабой. Уговори, извинись, в койку затащи, мне похер. Но хорош её бесить. Башка и так раскалывается, а она мне тут последнюю выпивку в сосульку превращает.

Серафима невозмутимо поправила ворот рубашки.

— До свидания, Морн.

И вышла, тихо прикрыв за собой дверь, с достоинством королевы, которая только что не казнила надоедливого шута исключительно из милосердия.

За ней по полу тянулась дорожка инея. Тонкая, едва заметная. Магия выдавала то, что она так старательно прятала. Желание выросло почти вдвое, смятение никуда не делось, а ещё появилась надежда. Маленькая, робкая, но настоящая.

Она вернётся. Такие девочки всегда возвращаются, особенно когда им дают свободу вместо того, чтобы давить.

— Братан! — Сизый приковылял ко мне, приволакивая примороженный хвост, и уставился несчастными глазами. — Она мне опять! За что⁈ Я же помочь хотел! По-пацански! Вещь её нашёл, сказал где лежит! А она мне жопу морозит!

— Не все женщины любят, когда им напоминают о забытом белье, дружок. Особенно публично. Это называется «отсутствие такта».

— Да причём тут такт⁈ Она же сама его там бросила! Я чё, виноват, что оно на люстре висит⁈ — он почесал клювом под крылом. — Кстати, братан, а как оно туда вообще попало? Это ж высоко. Это ж закинуть надо было…

— Сизый.

— Чего?

— Заткнись.

Кривой захохотал, расплёскивая остатки оттаявшего пойла на и без того убитый пол.

— Нравится мне твоя птица, побратим. Реально нравится. Только с таким языком он у тебя долго не протянет. Рано или поздно кто-нибудь оторвёт ему башку вместе с клювом.

— Да ладно, — Сизый приосанился, — я же чётко всё говорю, по делу. Просто некоторые не понимают, когда им добра желают.

— Вот-вот, — кивнул Кривой. — Именно так оно обычно и заканчивается.

Я встал и потянулся, разминая затёкшие мышцы.

— Ладно, хватит лежать. Мне нужно найти Марека и выяснить, что я вчера натворил. Записка с угрозами, коза, медведь и девочка на медведе — многовато загадок для одного утра.

Кривой кивнул и тоже начал подниматься, хотя давалось ему это явно нелегко.

— Вечером приходи ко мне. Поужинаем, поговорим по-человечески. Расскажу, что вспомню, ты расскажешь, что разузнаешь. Глядишь, вместе картинку соберём.

— Договорились.

Я уже направился к двери, когда взгляд зацепился за дальний угол комнаты. Медведь. Про него я чуть не забыл.

Зверь не спал. Смотрел на меня одним глазом, маленьким и тёмным. На его боку, свернувшись калачиком, посапывала Мария Тихонова. Серые волосы разметались по бурой шерсти, на губах застыла блаженная улыбка. Рядом стояла коза и меланхолично жевала край медвежьего уха.

Та самая девочка из коридора Академии… Интересно, как она вписалась в нашу пьяную компанию.

— Кривой, — сказал я, не отрывая взгляда от этой картины, — как мы вообще притащили сюда живого медведя?

Он подошёл и встал рядом, разглядывая зверинец с кислой миной.

— Хрен его знает, малой. Помню кабак какой-то, помню драку. А дальше — чёрная дыра. Просыпаюсь, а тут этот цирк.

Я посмотрел на Марию. Маленькая, худенькая, похожая на воробья. Спит на звере, который может откусить ей голову одним движением, и улыбается во сне.

— Что делать с этим зверинцем?

— Оставь пока. Мои присмотрят.

Кривой шагнул к медведю, видимо собираясь рассмотреть девочку поближе.

Зверь даже не пошевелился. Просто открыл пасть и издал низкий рык, от которого у меня завибрировало в груди. Кривой замер на полушаге. Медленно, очень медленно отступил назад, не сводя глаз со зверя.

— Ясно, — сказал он севшим голосом. — Близко не подходить.

Медведь закрыл пасть и снова положил голову на лапу. Одно ухо осталось развёрнуто в нашу сторону.

Он её явно охранял.

— Скажу своим держаться подальше, — Кривой потёр шею. — Еду и воду оставлять у входа. Пусть сами разбираются.

Он покосился на Марию и нахмурился.

— Слушай, а она вообще совершеннолетняя? Мне тут ещё обвинений в похищении не хватало.

— Ей двадцать. Просто мелкая.

— Ну и слава богам. — Он сплюнул на пол. — Ладно, иди уже, малой. Разберись со своими делами, а вечером потолкуем.

Я подошёл к столу и вытащил нож из столешницы. Хороший клинок, удобная рукоять.

— Нож заберу. В качестве компенсации за моральный ущерб.

— Забирай. Тебе его и адресовали.

Голова всё ещё раскалывалась, но уже не так, будто внутри черепа поселился кузнец с молотом. Теперь там просто торчал подмастерье с молоточком поменьше. Уже что-то.

Сизый топал рядом, старательно обходя лужи и кучи навоза. Для полутораметрового голубя он двигался на удивление грациозно — если можно назвать грациозным существо, которое при каждом шаге покачивало головой вперёд-назад, как заводная игрушка, и оставляло за собой трёхпалые следы размером с хорошую сковородку.

Прохожие реагировали предсказуемо. Торговец рыбой выронил корзину и перекрестился. Две бабы у колодца хором завизжали. Какой-то пьяный уставился на Сизого, потом на бутылку в своей руке, потом снова на Сизого — и с чувством выполненного долга швырнул бутылку в канаву.

— Каждый раз одно и то же, — вздохнул Сизый. — Будто они химер в жизни не видели.

— Может, и не видели, откуда тебе знать.

— Это расизм, братан. Чистый расизм. Дискриминация по перьевому признаку.

Мимо нас протиснулась телега с бочками. Возница, краснорожий мужик с носом, похожим на гнилую картофелину, так вытаращился на Сизого, что не заметил выбоину. Колесо ухнуло вниз, телегу тряхнуло, и одна бочка с грохотом свалилась на мостовую. По камням растеклась бурая жижа, в которой я опознал дешёвое пиво.

— Твою мать! — возница спрыгнул с телеги и уставился на лужу, потом на нас. — Это из-за тебя, тварь пернатая! Ты мне товар угробила!

— Чё? — Сизый остановился и развернулся к нему всем корпусом. — Чё ты сейчас сказал? Это я, по-твоему, твою телегу толкал? Это я в выбоину колесо засунул? Или это я тебе глаза на жопу натянул, что ты дорогу не видишь, а?

— Ты! — мужик ткнул в него пальцем. — Из-за тебя я отвлёкся! Шляется тут всякая нечисть, нормальным людям работать мешает!

— Нормальным? — Сизый хрипло каркнул, и в этом звуке было столько яда, что я даже удивился. — Слышь, ты себя в зеркало видел, нормальный? Рожа как у борова, от тебя навозом несёт за три квартала, и ты мне тут за нормальность базаришь? Ты вообще рамсы попутал, дядя?

Возница побагровел.

— Да я тебя сейчас…

— Чё ты меня? Чё? — Сизый шагнул к нему, и мужик попятился, споткнувшись о собственную бочку. — Перья выщиплешь? В суп кинешь? Ну давай, попробуй. Только учти, я не курица какая-нибудь. Я химера, понял? И последний, кто пытался меня ощипать, потом три месяца жрал через трубочку!

Возница что-то пискнул в ответ, но Сизый уже завёлся.

— Вы все одинаковые! — голос у него поднялся до визга. — Люди! Сначала пялитесь, как на уродца в балагане, потом орёте, что мы вам мешаем! А потом удивляетесь, когда получаете клювом в глаз! Я тебе щас устрою, дядя, ты у меня…

— Сизый, — я поморщился от его крика, — потише. Голова раскалывается.

— Но братан, он же…

— Потише, я сказал.