— Она была маленькой, тихой, болезненной девочкой. Вечно какие-то простуды, лихорадки, то одно, то другое, то третье, без перерыва. Старики с ней носились как с хрустальной вазой — каждый чих был трагедией вселенского масштаба. Я, честно говоря, иногда думала, что она не дотянет до совершеннолетия. Такая хрупкая была, такая прозрачная, что казалось — дунь посильнее, и всё, нету Машеньки.

Она тепло улыбнулась.

— Но она дотянула. И в шестнадцать у неё пробудился дар… поглощения урона.

Надежда замолчала и посмотрела на меня, ожидая реакции.

Я же прикинул в голове, что знаю об этом типе магии. И вышло немного — только скудные обрывки из памяти прежнего владельца этого тела. Что-то про редкий защитный дар, про то, что такие маги на вес золота в любом отряде. Конкретики почти ноль, но общую идею я уловил.

— Поглощение урона, — повторил я. — Это ведь не просто щит, верно? Это что-то посерьёзнее.

— Посерьёзнее — мягко сказано. — Надежда чуть подалась вперёд, и голос стал твёрже, суше. — Она принимает на себя удары, которые предназначены другим. Не отражает, не блокирует, а именно принимает, на себя, в определённом радиусе. Несколько метров точно, может больше, я не знаю точных цифр. И входящий урон при этом гаснет почти полностью. Говорят, до неё доходят жалкие крохи от того, что должно было убить. Удар, от которого обычный человек ляжет и не встанет, для неё обернётся синяком. Заклинание, которое спалит мага дотла, оставит лишь лёгкий ожог.

Живой щит. Поставь такую перед отрядом, и можно вообще не дёргаться: она всё на себя соберёт, а остальные будут стоять и в носу ковырять. За мага с таким даром любой командир удавится голыми руками и без очереди, а кланы друг другу перегрызут глотки.

Я молча кивнул, хотя мог бы добавить кое-что от себя. Когда я столкнулся с Марией в коридоре Академии, моя «Оценка» показала потенциал S, и я тогда решил, что дар просто сбоит. Перепроверил дважды, результат не изменился. Но Надежде об этом знать не обязательно, по крайней мере не сейчас.

— Она могла бы стать одним из самых ценных магов в Империи, — продолжила алхимичка. — Это не преувеличение, нет. Великие Дома поубивали бы друг друга за обладание таким бойцом. Если бы не одна маленькая деталь.

— Какая?

— Дело в том, что Мария… боится боли.

Я помолчал, переваривая. Прокрутил в голове ещё раз, на случай если ослышался, но нет, всё верно.

— Подожди, — я поднял руку. — Ты хочешь сказать, что девочка, чей дар превращает смертельный удар в лёгкий щелбан, боится боли? Это же как бояться утонуть, сидя посреди пустыни.

— А логики тут и нет, Артём, в том-то и дело… — Надежда покачала головой, и я увидел, как напряглись мышцы на её шее. — Это не физический страх, пойми. А психологический. Её тело выдержит что угодно, оно для этого создано, а вот разум, похоже, отказывается верить в подобное.

Она стукнула пестиком по ладони чуть сильнее, чем раньше, и сама этого не заметила.

— Даже те жалкие крохи, которые доходят сквозь дар, вызывают у неё настоящую панику. Не просто дискомфорт и не неприятные ощущения, а полную, тотальную панику с отключением всего тела. Она замирает на месте и не может ни пошевелиться, ни думать, ни даже нормально дышать. Просто стоит и трясётся, пока всё не закончится. А если не проходит быстро, то падает на пол и сворачивается в клубок, как маленький ребёнок.

Надежда замолчала на секунду, и когда заговорила снова, голос стал тише и горше.

— Двадцатилетняя девушка с редчайшим даром лежит на полу и воет от малейшей царапины. Вот такая у нас история.

— Я видела это, когда ей было тринадцать, — Надежда говорила тише, но каждое слово ложилось в воздух тяжело, как камень на дно. — Приехала к ним летом, как обычно. Машенька во дворе играла, мальчишки соседские камнями кидались, ну знаешь, дурацкие детские игры. Один прилетел ей в плечо. Царапина, ерунда полная, даже кожу толком не рассёк, я потом смотрела, там и зелёнки не на что мазать. А она упала на землю, свернулась клубком и завыла. Так, что у меня до сих пор этот звук в ушах стоит. Не плакала, а выла, как будто ей руку оторвали. Минут десять. Я рядом сидела, гладила по голове и ничего не могла сделать.

В лавке было тихо, только котёл булькал в углу да Сизый сопел у порога, и даже он, чудо пернатое, молчал. Видимо, даже у его языка были пределы.

— И никто не пытался это исправить? — спросил я. — За столько лет? Маги разума, целители, хоть кто-нибудь?

— Два года, Артём. Два года непрерывных попыток. — Надежда развернулась ко мне, и в голосе появилась злость. — Старики потратили всё, что было. Продали часть земель, влезли в долги по уши. Только к имперским мозгоправам не обращались. Потому что стоит столичному магу разума увидеть, какой у девочки дар, и всё. Заберут на следующий же день. Оформят как «стратегический ресурс» и будут ломать, пока она или не примет боль, или не свихнётся.

Скорее всего, что-то подобное в итоге и произошло бы. Только с одним уточнением: Машу забрал бы не Император, а один из Великих Домов.

Даже не удивлюсь, если бы её в итоге выдали замуж за кого-нибудь из наследников, чтобы заполучить этот дар в родовую линию. Насколько я успел разобраться в местной политике, Великие Дома тут куда расторопнее людей Императора. И только их вечная грызня между собой позволяла последнему удерживаться на троне.

Тем временем Надежда продолжила:

— Поэтому они искали за границей и нашли мастера контроля боли из Восточных княжеств. Дорогого, с рекомендациями, с клятвами о полной тайне. Привезли его тихо, через третьи руки, заплатили столько, что хватило бы на второе поместье.

Она горько усмехнулась.

— Он провозился с Машенькой три месяца. Без толку, вообще без малейшего сдвига. Старики хотели его отправить обратно, но тот заупрямился. Потребовал оплату за ещё полгода вперёд, а когда дед отказал, пригрозил написать письмо имперским гвардейцам. Мол, в Белогорье прячут девочку с даром стратегического значения, а семья сознательно скрывает её от Короны.

— Шантаж?

— Чистый. Дед заплатил ему втрое больше, чем тот просил, лишь бы убрался и держал рот на замке. Но гарантий никаких не было, сам понимаешь. Полгода старики не спали, ждали, что вот-вот приедут люди в форме и заберут внучку.

Надежда провела ладонью по лицу, будто стирала что-то невидимое.

— Не приехали. Повезло, видимо, или мерзавец решил, что полученных денег хватит и незачем лезть в чужие дела. Но после этого старики решили, что хватит. Никаких больше специалистов, никаких экспериментов, никаких чужих людей, которые будут знать их секрет. Просто спрятать девочку и жить как живётся.

Она помолчала и добавила тише:

— С тех пор прошло четыре года. Машенька так и живёт с этим, а старики так и живут со страхом, что однажды кто-нибудь всё-таки узнает и придёт за ней.

Забавное дело, семьи. Граф Морн узнал, что сын получил слабый дар, и выложил пять тысяч золотых за то, чтобы этого сына убили. Тихоновы узнали, что у внучки дар слишком сильный, и потеряли всё, что имели, лишь бы её не забрали. Одна семья платит, чтобы избавиться от ребёнка, другая платит, чтобы его сохранить. И в обоих случаях виноват дар, который выпал не той стороной монеты.

— Тихоновы любят свою внучку, Артём, — Надежда сказала это просто, без нажима. — По-настоящему любят. Не как инструмент, не как политический капитал. Просто любят, такой, какая она есть. Со всеми её страхами и со всем этим грузом.

— И почему она здесь? — спросил я. — В этой дыре, на краю мира? Если её старики такие любящие, зачем отправили дочь туда, откуда нормальные люди бегут?

Надежда тяжело вздохнула.

— Потому что магию нельзя просто запереть и забыть. Пробуждённое ядро требует выхода, Артём, как огонь требует воздуха. Если не учиться им управлять, если не давать силе хоть какое-то русло, она начинает есть тебя изнутри. Так что Машеньке нужна была Академия, хоть какая-нибудь, хоть самая захудалая. Без обучения она бы просто не выжила.