Я протянул руку и коснулся её плеча.

Она вздрогнула всем телом. Резко втянула воздух сквозь зубы, будто моё прикосновение обожгло её, хотя моя рука была тёплой от воды. Но не отстранилась. Не оттолкнула. Только уставилась на мою ладонь так, будто видела что-то невозможное.

Её кожа под моими пальцами была прохладной, несмотря на горячую воду вокруг. Гладкой. Усыпанной мурашками, которые побежали от моего прикосновения вниз по руке.

— Когда тебя в последний раз кто-то трогал? — спросил я тихо. — Просто трогал. Не случайно, не чтобы ударить. А просто так.

Она не ответила. Но по тому, как задрожали её губы, я уже знал ответ.

Слишком давно. Слишком, блядь, давно.

Моя ладонь скользнула выше — медленно, давая ей время отдёрнуться. По плечу, по изгибу шеи, по линии челюсти. Я чувствовал, как бьётся её пульс под кожей, быстрый и рваный, как у загнанного зверька.

Она закрыла глаза. Губы приоткрылись, и я услышал её прерывистое дыхание.

— Смотри на меня, — сказал я.

Она открыла глаза, и я увидел в них то, что она пыталась скрыть. Голод. Чистый, незамутнённый голод человека, который слишком долго себе отказывал.

Моя рука опустилась ниже, скользя по её коже так медленно, что она успевала прочувствовать каждый сантиметр. По ключице, где билась сумасшедшая жилка пульса. По груди, где ткань купальника натянулась от её тяжёлого дыхания. По краю выреза, где мокрый материал прилип к телу как вторая кожа.

Она перестала дышать. Я видел это по тому, как замерла её грудь, как окаменели плечи, как вся она превратилась в натянутую струну в ожидании следующего движения.

Мои пальцы нашли тонкую лямку на спине, и я потянул её так медленно, что она успела вздохнуть, выдохнуть и снова забыть, как дышать.

Узел поддался легко, будто только этого и ждал. Будто она завязала его сегодня не для того, чтобы удержать, а для того, чтобы кто-то развязал.

Ткань соскользнула вниз. Я смотрел, как она сползает по мокрой коже, открывая сначала ключицы, потом верхний изгиб груди, потом ещё ниже, и ещё. Серафима не шевелилась, только её дыхание стало чаще, а пальцы вцепились в край бортика.

Она не остановила меня. Не прикрылась, не отвернулась. Просто стояла и позволяла мне смотреть.

Купальник упал в воду и поплыл прочь, но я уже не следил за ним. Я смотрел на неё. На её грудь, тяжёлую и округлую, с бледной кожей, на которой проступали тонкие голубоватые венки. На тёмные соски, напряжённые и твёрдые, хотя вода вокруг была горячей. На то, как она дышит, как поднимается и опускается эта грудь, и как всё её тело просит о прикосновении, даже если губы молчат.

Она была красивой. Не просто красивой, а той особенной красотой, от которой перехватывает горло и хочется одновременно смотреть вечно и взять немедленно. Той красотой, ради которой мужики теряют головы и совершают поступки, о которых потом жалеют. Или не жалеют.

Вода плескалась вокруг нас, тёплая и густая от пара. Свет от масляных ламп превращал её кожу в золото, и в этом мареве она казалась чем-то нереальным. Видением, которое растает, если я моргну или сделаю резкое движение.

Поэтому я двигался медленно.

Мой палец коснулся её ключицы и пошёл вниз. По изгибу груди, по гладкой коже, которая покрылась мурашками от моего прикосновения. Я обвёл сосок, не касаясь его, просто рисуя круги на коже рядом, и она тихо охнула. Звук вырвался из неё сам, она даже не пыталась его сдержать. И он был таким беспомощным, таким откровенно голодным, что у меня потемнело в глазах и кровь ударила вниз.

— Артём… — её голос сорвался на полуслове, и моё имя в её устах прозвучало как молитва.

Я накрыл её грудь ладонью. Полностью, чувствуя, как она заполняет мою руку. Чувствуя, как напрягается сосок под моей ладонью, как колотится её сердце, как вздрагивает всё её тело от этого простого прикосновения.

Она выгнулась мне навстречу, подалась вперёд, вжимаясь грудью в мою руку, и движение было таким откровенным, таким непроизвольным, что я понял: она больше не контролирует своё тело. Три года голода прорвали все плотины. Три года без прикосновений, без тепла, без того, чтобы кто-то смотрел на неё с желанием, а не со страхом.

И сейчас её тело брало своё, и ей было плевать на последствия.

— Последний шанс сказать «нет», — мой голос охрип так, что я сам себя не узнал.

— Заткнись, — прошептала она, и в её голосе было отчаяние, и злость, и мольба одновременно. — Просто заткнись и…

Я поцеловал её, и первое касание было мягким, почти невесомым, просто губы к губам, почти невинно, если бы невинность ещё имела к нам какое-то отношение.

Она замерла подо мной, окаменела, и на долю секунды я подумал, что сейчас она оттолкнёт меня и всё закончится, не успев начаться. Но потом её рот приоткрылся, и я почувствовал её выдох, горячий и рваный, пахнущий отчаянием и чем-то сладким, и она подалась вперёд, навстречу мне, превращая невинное касание в настоящий поцелуй.

Я углубил его, и она ответила так, как отвечает человек, который слишком долго ждал этого момента. Неумело, слишком жадно, слишком торопливо, сталкиваясь со мной зубами и не зная, куда девать язык. Она целовалась так, будто боялась, что всё это исчезнет через секунду, что я отстранюсь и скажу, что пошутил, что это была просто игра, просто способ убить время в горячей воде.

Но это не было игрой, и я собирался ей это доказать.

Её пальцы вцепились в мои плечи с такой силой, что завтра там точно появятся синяки. Ногти впились в кожу, и она притянула меня ближе, прижалась всем телом, и я чувствовал её грудь у себя на груди, чувствовал, как колотится её сердце, чувствовал жар между её ног даже через воду.

Вода вокруг нас сходила с ума. Горячая, потом ледяная, потом снова горячая. Где-то справа с треском начал формироваться лёд, острые кристаллы поползли по поверхности, потом растаяли, потом снова начали расти. Её магия билась в такт с сердцем, в такт с её хриплым дыханием, и ей было на это плевать.

Мне тоже.

Я оторвался от её губ и провёл языком по шее. Она запрокинула голову, открываясь, подставляясь, и звук, который она издала, был похож на всхлип. Или на мольбу. Или на то и другое сразу.

— Артём… — её голос был чужим, незнакомым, хриплым от желания. — Я сейчас… я не могу… я…

Я спустился ниже. Губы нашли её грудь, язык обвёл сосок, и она выгнулась мне навстречу так резко, что вода выплеснулась через край бассейна. Её пальцы вцепились в мои волосы, прижимая мою голову ближе, ещё ближе.

— Да… — выдохнула она. — Да, вот так, пожалуйста…

Я втянул сосок в рот и чуть прикусил.

Она вскрикнула. Не от боли — от чего-то совсем другого. Её бёдра качнулись вперёд, и она обхватила меня ногами, прижимаясь так, что я чувствовал жар её тела даже сквозь воду. Тёрлась об меня, и движения были рваными, неловкими, движениями человека, который не знает, что делать с собственным телом, но не может остановиться.

Моя рука скользнула по её животу, медленно, так медленно, что она успевала прочувствовать каждое движение. По гладкой коже, по напряжённым мышцам, которые подрагивали под моими пальцами, ниже и ниже, к краю купальных трусиков.

Она не остановила меня. Только шире развела ноги и всхлипнула что-то бессвязное, а её рука, которая до этого вцепилась мне в плечо, вдруг скользнула вниз по моей груди, по животу, царапая ногтями кожу, и я почувствовал, как её пальцы нашли меня под водой и сжали с такой силой, что у меня потемнело в глазах.

Я зарычал ей в шею, и она ответила стоном, и её рука начала двигаться, сначала неуверенно, почти робко, а потом быстрее и жёстче, и по тому, как она это делала, я понял, что опыта у неё почти нет, но ей было плевать на опыт, потому что три года голода превратили её в дикое животное, которое хочет только одного.

Вода вокруг нас взорвалась.

Не фигурально. Буквально взорвалась, вздыбилась волной к потолку и обрушилась обратно, и я почувствовал, как температура скакнула с горячей до ледяной и снова до кипятка за какую-то секунду. Острые кристаллы льда выстрелили из поверхности воды как копья, один из них пролетел в сантиметре от моего уха, но мне было абсолютно, полностью, категорически плевать.