Она повернула голову и посмотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, от чего захотелось отвести взгляд. Не боль, не злость. Просто пустота на том месте, где когда-то была надежда.

Знакомая картина. Слишком, блядь, знакомая. Разные декорации, разные обстоятельства, но суть одна и та же: семья, которая решила, что проще выбросить проблему на край мира, чем возиться с её решением.

— А ты же Морн? — видимо она решила, что пора поменять тему. — Я слышала про тебя. Но слухи — они такие, каждый врёт по-своему. Расскажи сам.

— И что говорят люди? — я откинулся на бортик, давая воде держать меня. — Мне правда интересно. Люблю слушать сплетни о себе, там иногда такое выдумают, что сам удивляешься.

— Что ты псих, — она начала загибать пальцы. — Что у тебя ранг Е, самый низкий из возможных. Что отец выгнал тебя после церемонии, потому что ты опозорил великий род Морнов. Что приехал сюда, потому что больше тебя никуда не взяли.

— Почти правда.

— Почти?

— Ранг Е — правда. — Я кивнул. — Отец выгнал — тоже правда, хотя «выгнал» это мягко сказано. Но я не приехал сюда, потому что «больше некуда». Я выбрал это место сам, пусть отец и считает иначе. Разница вроде небольшая, но для меня принципиальная.

Она обдумала это, задумчиво накручивая на палец мокрую прядь волос. Потом поймала себя на этом жесте и опустила руку в воду, будто ничего не было.

— Тебя это не бесит? — спросила она тихо. — Ранг Е. Ссылка на край мира. То, что все смотрят на тебя как на пустое место.

— Иногда бесит, — признал я. — Особенно когда какой-нибудь мудак решает, что может мне указывать только потому, что его ранг немного выше моего.

Я помолчал, глядя на потолок.

— Но потом я вспоминаю, что мне семнадцать. Что вся жизнь впереди. И что люди, которые привыкли смотреть на других свысока, обычно слишком заняты собственным величием, чтобы заметить, когда им подсекают ноги.

Она хмыкнула, и в этом звуке было что-то похожее на одобрение.

— Большинство на твоём месте уже спилось бы или сломалось. А ты строишь планы.

— Нытьё ничего не меняет. А я собираюсь поменять очень многое.

Температура воды вокруг неё перестала скакать. Я заметил это по тому, как выровнялся пар над поверхностью.

Хороший знак. Значит, она расслабляется и перестаёт держать оборону.

Я смотрел на неё и видел то, чего она сама, наверное, не замечала. Три года изоляции. Три года без нормального человеческого контакта, без прикосновений, без близости. Девятнадцатилетняя девчонка, запертая в собственном теле как в тюрьме, потому что любая сильная эмоция может убить того, кто окажется рядом.

Это бомба замедленного действия. Не магия, нет. Магию можно контролировать, можно учиться, можно тренировать. Но вот это, всё то, что она в себе давит и прячет, страх, злость, одиночество, желание быть нужной кому-то, всё это копится и копится, и однажды рванёт так, что мало не покажется никому.

Я видел таких людей в прошлой жизни. Не магов, конечно, но принцип тот же. Слишком много контроля, слишком мало выхода. Они либо ломаются, либо взрываются, либо находят кого-то, кто позволит им наконец почувствовать.

И я точно знал, как с этим работать.

— Три года, — сказала она после паузы, и голос её стал тише. — Три года я торчу в этой дыре…

— Долго.

— Каждый грёбаный день, — она смотрела на воду, не на меня. — Каждую ночь просыпаюсь и первым делом смотрю на стены. Потому что иногда они покрываются инеем, пока я сплю. Иногда вся комната превращается в морозильник, и я даже не просыпаюсь. И каждый раз думаю — а что, если однажды это будет не комната? Что, если это будет человек рядом со мной?

Вот оно. Главный страх, который она носит в себе. Не страх собственной силы, а страх того, что эта сила навсегда обречёт её на одиночество.

Три года без прикосновений. Три года, когда каждый, кто оказывался рядом, шарахался от неё как от чумной. Три года, когда единственным теплом было тепло горячих источников, потому что человеческое тепло стало для неё недоступной роскошью.

Я видел это в том, как она держала плечи. В том, как вздрагивала от случайных взглядов. В том, как её тело кричало о голоде, которого она сама боялась признать.

Девятнадцать лет. Самый расцвет, когда кровь горит и тело требует своего. И всё это заперто под слоем льда, потому что она убедила себя, что не имеет права хотеть.

Я оттолкнулся от бортика и медленно поплыл в её сторону.

Не торопясь. Давая ей время осознать, что происходит. Давая её телу время отреагировать раньше, чем вмешается разум.

Она заметила. Я видел, как напряглись её плечи, как пальцы сжались на бортике. Но она не отодвинулась. Не сказала «стой». Просто смотрела, как я приближаюсь, и в её глазах плескалось что-то тёмное и голодное.

— Что ты делаешь? — голос у неё изменился. Стал ниже, с лёгкой хрипотцой.

— Подплываю ближе.

— Зачем?

— Потому что хочу.

Три метра между нами. Я видел, как напряглись её плечи, как вздрагивает кожа от каждого вдоха. Видел, как она вцепилась в край бортика, будто боялась, что иначе сделает что-то, о чём потом пожалеет. Или не пожалеет — вот это её и пугало.

Два с половиной метра.

— Я могу тебя заморозить, — сказала она, и голос дрогнул на последнем слове. — Случайно. Во сне я однажды покрыла льдом всю комнату, даже не проснувшись.

— Сейчас мы не спим…

— Я серьёзно. Это опасно.

— Знаю.

Два метра. Достаточно близко, чтобы видеть, как расширились её зрачки. Достаточно близко, чтобы заметить румянец, ползущий по шее к щекам.

— Тогда почему ты не боишься? — она облизнула губы, и движение это было неосознанным, инстинктивным.

— Потому что если бы ты хотела меня заморозить, уже бы заморозила. Ещё там, у ворот, когда я назвал тебя эльфом. Или здесь, когда принял за девушку лёгкого поведения. — Я чуть склонил голову, не отрывая от неё взгляда. — У тебя было два отличных повода, и ты ни одним не воспользовалась. Почему?

Она не ответила. Только смотрела на меня, и её дыхание стало чаще, а грудь поднималась и опускалась под тонкой тканью купальника так, что взгляд сам собой соскальзывал туда.

Полтора метра.

— Может, я просто жду удобного момента, — сказала она, и это должно было звучать как угроза. Но голос у неё сел до полушёпота, а слова прозвучали совсем иначе. Как вызов. Как приглашение. Как «попробуй, если не боишься».

— Может, — согласился я. — А может, тебе просто нравится, когда кто-то смотрит на тебя и не шарахается в ужасе. Когда кто-то видит не ледяную ведьму, а красивую девушку в мокром купальнике.

Её губы приоткрылись, но ни звука не вышло.

Метр.

Я мог дотянуться до неё рукой. Мог коснуться плеча, провести пальцами по ключице, скользнуть ниже, туда, где ткань купальника натянулась на груди.

Вода между нами изменилась. Не похолодела — нет. Потеплела. Её магия реагировала на что-то, чего она сама не понимала, и это что-то не имело ничего общего со страхом.

— Скажи «отплыви», — произнёс я тихо. — Одно слово. И я отплыву. Развернусь, уйду на свою сторону бассейна и больше не подойду.

Тишина. Только плеск воды и её дыхание, частое, рваное.

— А если не скажу? — голос был хриплым, севшим, будто она кричала несколько часов подряд.

— Тогда я подплыву ещё ближе.

— И что потом?

— Потом посмотрим.

Я видел, как бьётся жилка на её шее. Видел, как она сжала бёдра под водой, и это движение было таким откровенным, таким непроизвольным, что у меня самого кровь бросилась вниз.

— Ты специально это делаешь, — прошептала она.

— Делаю что?

— Это всё. Подплываешь. Смотришь так. Говоришь таким голосом.

— Каким голосом?

— Вот таким, — она сглотнула. — Низким. Как будто ты уже знаешь, чем всё закончится.

— А ты не знаешь?

Она не ответила. Только смотрела на меня своими невозможными фиолетовыми глазами, и зрачки были такими огромными, что от радужки осталась только тонкая полоска.