Будто дешёвая давалка на ярмарке, которую отшили на глазах у всей деревни!

— Злата? — осторожно позвала Верка. — Ты как?

— Нормально.

Голос вышел хриплым и каким-то чужим.

Она стояла посреди двора, и вокруг были люди. Много людей. Они смотрели — кто украдкой, кто в открытую. Шептались, переглядывались. Парень слева что-то сказал соседу, и оба отвернулись слишком быстро. Две девицы у фонтана прикрыли рты ладонями — от удивления или чтобы спрятать улыбки? Кто-то хихикнул за спиной, и Злата резко обернулась, но не успела поймать кто.

Может, смеялись не над ней. Может, просто совпало. Может, ей показалось.

Но казалось, что весь двор смотрит. Что каждый шёпот именно о ней. Что каждая ухмылка в её адрес.

Над ней смеялись.

Над ней. Над Златой Ярцевой, перед которой заискивали, которой завидовали, которую боялись. Смеялись, потому что какой-то ссыльный ублюдок с рангом Е посмел…

Руки задрожали. Она сжала кулаки, чтобы это скрыть.

Самое мерзкое было в том, что она его всё ещё хотела. Даже сейчас, униженная и осмеянная, она помнила, как перекатывались мышцы под его кожей. Как блестел пот на груди и животе. Как он двигался — точно, хищно, с той звериной грацией, от которой у неё пересохло во рту и потяжелело внизу живота.

И эти руки. Она видела, что он ими делал. Видела, как он бил — резко, сильно, безжалостно. И представляла, как эти же руки рвут с неё одежду, как пальцы впиваются в бёдра, как он берёт её жёстко, грубо, так, чтобы она кричала и царапала ему спину.

Она бы встала перед ним на колени прямо во дворе. Она бы позволила ему всё, что угодно, где угодно, как угодно. И не из любви, не из нежности — просто потому что хотела. Потому что тело требовало, горело, ныло от желания.

А он посмотрел на неё как на пустое место.

Злата тряхнула головой. Между ног всё ещё было мокро и горячо, но теперь к этому жару примешивалось другое. Что-то тёмное, ядовитое. Что-то, от чего хотелось не раздвинуть ноги, а вцепиться ногтями ему в лицо.

Он её унизил. Публично, небрежно, походя. Даже не со зла — ему просто было плевать. Она для него была никем. Помехой на пути к этой… к этой серой мыши, в которой нет ничего, ради чего стоило бы…

Злата почувствовала, как ногти впиваются в ладони.

Она привыкла получать то, что хочет. Всегда. Мужчины не уходили от Златы Ярцевой. Мужчины ползали у её ног и благодарили за возможность на неё посмотреть. А этот…

Этот даже не обернулся.

Подружки молчали. Верка топталась рядом, не зная, что делать. Лиза отступила на шаг, будто боялась, что ей прилетит. И правильно боялась.

— Идите, — сказала Злата. — Я догоню.

Они переглянулись, но спорить не стали.

Злата стояла одна посреди двора и смотрела на дверь, за которой он исчез. Внутри клокотало что-то тёмное, горячее, требующее выхода. Она не знала, чего хочет больше — чтобы он вернулся и взял её прямо здесь, или чтобы он сдох в страшных мучениях. И то, и другое казалось одинаково правильным.

Артём Морн. Бывший наследник великого дома. Опальный сын, которого папочка вышвырнул с позором. Она навела справки ещё вчера, когда он устроил цирк у ворот. Думала — будет забавно. Новая игрушка, новое развлечение.

А он посмел её отшить. Ради Тихоновой. Ради долбанного пустого места!

Злата медленно выдохнула, чувствуя, как бешеный стук сердца постепенно успокаивается.

Ничего-ничего. Она умела ждать. Умела планировать. И умела возвращать долги так, что должники запоминали это на всю оставшуюся жизнь. Некоторые до сих пор вздрагивали, встречая её взгляд в коридорах Академии.

Она поправила волосы, откинула медную прядь за плечо и позволила себе улыбнуться. Губы у неё были красивые, она это знала. Полные, яркие, созданные для того, чтобы мужчины не могли от них оторваться.

Её взгляд скользнул по двору и остановился.

У входа в восточное крыло стоял Дмитрий Коль. Бритоголовый, широкоплечий, с тяжёлым лицом человека, который привык решать проблемы кулаками, а не словами. Он тоже смотрел на дверь, за которой скрылся Морн, и руки его были сжаты.

Дмитрий хотел её уже полгода. Ходил следом, как привязанный, ловил каждое слово, каждый жест. А она держала его на коротком поводке, потому что умела это делать лучше, чем что-либо другое. Подкармливала намёками, дразнила случайными прикосновениями. Проходя мимо, задевала грудью его плечо, будто невзначай. Наклонялась так, чтобы он видел ложбинку в вырезе. Облизывала губы, когда он смотрел.

А один раз на пьянке, когда все уже расползлись, она поманила его пальцем в пустой коридор. Он пошёл, конечно. Они всегда шли. Она остановилась, посмотрела на него через плечо, медленно повернулась спиной и задрала юбку. Под юбкой ничего не было. Просто так. Смеха ради. Чтобы посмотреть, как у него отвиснет челюсть и встанет в штанах.

Он шагнул к ней, потянулся рукой, а она уронила подол, рассмеялась ему в лицо и ушла, виляя бёдрами.

С тех пор бегал за ней как кобель за течной сукой. Готов был на что угодно за возможность ещё раз увидеть. Потрогать. Попробовать на вкус то, что она показала и тут же отняла.

Но она никогда не давала ему того, чего он хотел. Держала голодным, потому что голодный пёс служит лучше сытого.

И до сегодняшнего дня ей было незачем его кормить.

Злата улыбнулась, провела языком по нижней губе и пошла к нему. Бёдра покачивались чуть больше обычного, и она знала, что Дмитрий смотрит. Они все всегда смотрели.

Артём Морн думает, что может вот так просто уйти? Что может унизить её перед всеми и не заплатить?

Бедный, глупый мальчик. Он понятия не имеет, с кем связался…

Коридор был пуст.

Я остановился на пороге и огляделся, пытаясь понять, куда она могла деться за ту минуту, на которую меня притормозила рыжая. Несколько дверей по обе стороны, узкое окно в конце, пыльный луч света на каменном полу. И никого. Будто девчонка растворилась в воздухе.

Прислушался. Тишина. Ни шагов, ни скрипа двери, ни шороха ткани. Ничего.

Какого хрена?

Я двинулся по коридору, проверяя двери одну за другой. Первая открылась с таким скрипом, что я невольно поморщился — если тихоня пряталась внутри, она бы точно услышала. Пустая аудитория, ряды парт, доска с остатками мела и чьей-то художественной интерпретацией мужского достоинства в углу.

Нарисовано, к слову, было анатомически верно.

Вторая дверь заела на полпути, и мне пришлось толкнуть её плечом. Кладовка. Вёдра, швабры, какие-то тряпки и устойчивый аромат того, чем эти тряпки протирали. Спрятаться здесь можно было разве что крысе, да и то мелкой.

Третья оказалась заперта. Я подёргал ручку, прислушался — никакого движения внутри. Либо там никого нет, либо кто-то очень хорошо притворяется мебелью.

Четвёртая, пятая. Ничего, ничего, ничего.

И что теперь — она испарилась? Телепортировалась? Прошла сквозь стену, помахав мне на прощание?

Я вернулся к началу коридора и прошёл его снова, на этот раз внимательнее. Простукал стены в паре мест, где штукатурка выглядела подозрительно свежей. Проверил, не отодвигается ли какая-нибудь из настенных панелей. Заглянул за пыльный гобелен с изображением то ли битвы магов, то ли коллективной попойки — с такой степенью износа ткани было уже не разобрать.

Ничего. Никаких потайных ходов, никаких скрытых дверей, никаких волшебных порталов в Нарнию.

Дар показывал «заблокирован». Но заблокирован — не значит «отсутствует». Что-то же там есть, за этим блоком. Что-то достаточно мощное, чтобы тянуть на ранг S. Пространственная магия? Невидимость? Или просто умение становиться настолько незаметной, что глаз скользит мимо, не цепляясь?

Последнее, кстати, объясняло бы многое. «Два года тут торчит, и никто не помнит, чтобы она хоть раз открыла рот». Половина курса думает, что она немая. Не замечают, не помнят, не обращают внимания.

А может, и не могут обратить — даже если захотят?