Я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Сизый машинально отступил на шаг, но упёрся спиной в ножку кровати.

— Сизый, — сказал я спокойно, — технически, ты мой долговой раб. Помнишь?

Он нахмурился.

— Ну… — голос стал заметно тише. — Технически да, но…

— Никаких «но». Подъём.

— Слышь, ну давай хотя бы солнце подождём, а? Я же не дурак, я всё понимаю — дисциплина, режим, все дела. Но до рассвета-то зачем? Это ж негуманно! Это ж… это ж пытка!

Я выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы он начал нервничать.

— Ты знаешь, какой у тебя потенциал?

Он насторожился. За время, что мы знакомы, он уже выучил — когда я говорю таким тоном, дальше обычно следует что-то, от чего хочется спрятаться под кровать.

— Ну… высокий?

— Ранг В. Это много, Сизый. С таким рангом можно драться с боевыми магами и побеждать. Видеть то, что другие не видят. Летать так быстро, что стрелы будут казаться неподвижными. Стать настоящей силой.

Я сделал паузу и добавил:

— А не просто говорящим мешком перьев с завышенным самомнением.

— Эй! Я не мешок!

— Сейчас — мешок и есть, — я не дал ему возмутиться как следует. — Ранг D. Слабый, медленный, бесполезный в любой серьёзной драке. Каждая передряга, в которую ты влипал, заканчивалась одинаково — тебя ловили, били или продавали. Скажи, если я не прав.

Сизый отвёл взгляд.

— Прав, — буркнул он. — Но это не моя вина! Просто не везло! Обстоятельства так сложились!

— А может, дело всё-таки не в везении?

Он молчал, и я видел, что попал в больное место. Хорошо. Значит, есть шанс достучаться до того, что у него вместо мозгов.

— Так что у тебя теперь два варианта, — продолжил я. — Первый: остаёшься таким, какой есть. Жирным городским голубем, который умеет только жрать, спать и влипать в неприятности. И когда в следующий раз кто-нибудь решит тебя поймать — а поймают обязательно, потому что ты медленный и тупой — ты снова окажешься в клетке. Или в кастрюле. С луком и морковкой.

— В какой ещё кастрюле⁈

— В обычной. Голубиный суп, слышал о таком? Деликатес, между прочим. В столице за него неплохо платят.

Он побледнел. Я не знал, что голуби умеют бледнеть, но этот умел — перья как будто посерели, а глаза стали ещё круглее.

— Второй вариант, — я встал и отряхнул колени, — ты начинаешь работать. Тренироваться каждый день. Становиться быстрее, сильнее, опаснее. И через год-два будешь не добычей, а охотником. Тем, от кого бегут, а не тем, кого ловят и варят. И самое главное — когда вернётся Мира, ты сможешь ей по-настоящему помочь спасти Ласку.

Он молчал. Я видел, как за его глазами что-то происходит — медленно, со скрипом, но происходит.

— А если я сдохну на этих тренировках? — спросил он наконец.

— Тогда это будет моя вина. Но ты не сдохнешь. Я знаю, что делаю.

Ещё одна пауза, короче предыдущей.

— Ладно, — он вздохнул так, будто соглашался на смертную казнь. — Хрен с тобой. Но если помру, то приду к тебе во сне и буду каждую ночь орать в ухо. И гадить на твою подушку. Призрачно.

— Договорились.

Двор Академии в этот час выглядел как декорация к истории о призраках.

Туман стелился по булыжнику, цеплялся за углы зданий и превращал фонари в размытые жёлтые пятна. Воздух пах сыростью, холодным камнем и чем-то горьковатым — то ли дымом из труб, то ли гнилью из канавы за стеной. Фонтан в центре двора не работал, только капала вода откуда-то из треснувшей чаши, и звук этот в тишине казался оглушительно громким.

Я огляделся. Ни одного освещённого окна, ни одной живой души. Даже сторож, который по идее должен был патрулировать территорию, куда-то делся — наверное, дрых в своей будке, завернувшись в тулуп и плюя на служебные обязанности.

Идеально.

— Холодно, — сообщил Сизый, переминаясь с лапы на лапу. Туман доходил ему почти до груди, и он выглядел как маленький серый островок посреди молочного моря. — Слышь, может подождём солнца? Реально дубак. У меня лапы к камню примерзают.

Я снял рубашку и бросил её на край фонтана.

— Чё ты делаешь⁈ — он уставился на меня так, будто я на его глазах начал есть живую крысу. — Совсем крышей поехал? Замёрзнешь же нахрен! Воспаление лёгких подхватишь! Помрёшь! А мне потом что делать⁈

— Ничего страшного. Разогреюсь.

— Каким местом разогреешься⁈ Тут же градусов пять, не больше! Туман! Сырость! Идеальные условия для пневмонии!

Я начал разминку, не обращая внимания на его причитания. Вращения плечами, растяжка, разогрев суставов. Привычные движения, которые тело помнило лучше собственного имени. Тысячи повторений в прошлой жизни въелись в мышечную память так глубоко, что я мог это делать даже во сне.

Холодный воздух кусал кожу, забирался под рёбра, и каждый вдох обжигал лёгкие изнутри. Но это было даже приятно. Бодрило, прочищало голову, выгоняло остатки сна. К тому же холод — отличный мотиватор работать быстрее. Постоишь без движения минуту — и зубы начнут выбивать чечётку.

— Так, — сказал я между вращениями, — теперь ты.

— Чё я?

— Начинаем с простого. Прыжки.

— Какие ещё прыжки?

— Обычные. С места вверх. Максимально высоко. Пятьдесят раз.

Сизый посмотрел на меня так, будто я предложил ему станцевать вальс с медведем.

— Братан, я птица. Птицы не прыгают. Птицы летают. Это, знаешь ли, наша фишка. Крылья там, перья, все дела.

— Ты не летаешь. Тебе крылья подрезали, помнишь?

Он дёрнулся, будто я ткнул его раскалённой кочергой.

— Это… это временно! Правильные зелья и через пол года, максимум год буду летать как раньше! Даже лучше!

— Не сомневаюсь. Ну а пока не отросли — будешь прыгать. Ноги у тебя есть? Мышцы есть? Значит, можешь прыгать. Давай.

— Но это унизительно! — он распушил перья от возмущения и стал похож на взъерошенный серый шар. — Я же не курица какая-нибудь! Не воробей подзаборный! Я — разумная химера с богатым внутренним миром!

— Сизый.

— Чё?

— Помнишь ту ушастенькую у ворот? Которая криомантией владеет?

Он насторожился.

— Ну… помню. И чё?

— Так вот. Если ты сейчас не начнёшь прыгать, я её соблазню. Специально. Из принципа. И когда она будет делать всё, что я попрошу — а она будет — я попрошу её каждую ночь подмораживать одному наглому голубю задницу. Не сильно. Чисто, чтобы примерзал к подоконнику до утра.

Сизый побледнел.

— Ты бы не стал…

— Не стал бы что? Соблазнять красивую женщину? — я усмехнулся. — Сизый, я это делал сотни раз. Мне даже стараться не придётся. Пара комплиментов, пара взглядов, и через неделю она будет смотреть на меня взглядом влюбленной кошки. А ты будешь каждое утро отдирать перья от обледеневшего камня.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его птичьих мозгах бешено крутятся мысли. Вчерашняя сцена у ворот. Взгляды Серафимы. Моя самодовольная рожа.

— Это… это шантаж!

— Это мотивация. Прыгай!

Он набрал воздуха, явно готовясь выдать очередную тираду о несправедливости мироздания и попранных правах конкретной одной беззащитной химеры, но встретился со мной взглядом и передумал. Что-то в моих глазах подсказало ему, что я не шучу. Совсем.

— Ненавижу тебя, — сообщил он мрачно и подпрыгнул.

Невысоко. Сантиметров на десять, не больше. Приземлился, покачнулся, едва не завалился набок.

— Это что было? — спросил я, продолжая разминку.

— Прыжок!

— Это было оскорбление самого понятия «прыжка». Моя покойная бабушка прыгала выше. А она последние десять лет жизни не вставала с кровати.

— У тебя бабушка была?

— У всех бабушки были. Прыгай нормально. Выше. Резче. Как будто от этого зависит твоя жизнь.

Он прыгнул ещё раз. Чуть лучше, но всё равно жалко.

— Сорок восемь осталось, — сказал я.

— Сорок восемь⁈ Ты чё, реально считаешь⁈ Каждый⁈

— Пятьдесят восемь. Будешь спорить — добавлю ещё двадцать.

Сизый выругался. Длинно, витиевато, с такими оборотами, что я даже присвистнул про себя от уважения. Но потом начал прыгать по-настоящему.