Я же перешёл от разминки к серьёзным упражнениям. Базовые ката из карате, которые вбивал в себя двадцать лет в прошлой жизни. Удары, блоки, уходы. Резкие, хлёсткие движения, от которых воздух свистел и туман закручивался маленькими водоворотами. Полный контроль над каждой мышцей, над каждым суставом. Не показуха для зрителей, а работа — тяжёлая, монотонная, необходимая.

Тело слушалось всё лучше. Месяц назад оно было как новый костюм — вроде твой, но сидит неловко, жмёт в плечах и не даёт свободно двигаться. Теперь костюм начинал обминаться. Рефлексы из прошлой жизни находили дорогу через новые нервные пути, мышечная память просыпалась, и с каждым днём разрыв между тем, что я знал, и тем, что мог сделать, становился всё меньше.

Ещё полгода таких тренировок — и я выжму из этого молодого тела всё, на что оно способно. А оно способно на многое. Семнадцать лет, никаких старых травм, быстрые рефлексы. В прошлой жизни мне было пятьдесят четыре, и каждое утро начиналось с переклички болячек — колено ноет, поясница стреляет, плечо не хочет подниматься выше уха.

Здесь ничего этого не было. Чистый лист. Машина, которую нужно только правильно настроить.

Сизый прыгал рядом. Сначала неохотно, с перерывами на жалобы, проклятия и пространные рассуждения о том, что в цивилизованном обществе так с разумными существами не обращаются. Потом втянулся и начал стараться по-настоящему. Прыжки стали выше, чётче, ритмичнее.

— Тридцать! — крикнул он, приземляясь. — Тридцать, мать твою! Половина!

— Двадцать девять, — поправил я, не прерывая ката. — Один не засчитан. Ты еле оторвался от земли, так что это был не прыжок, а скорее предсмертная судорога.

— Да ты гонишь!

— Накинем ещё десяточку…

— За что⁈

— За «гонишь». Ещё слово?

Он заткнулся с видом человека, которому только что плюнули в душу, и продолжил прыгать молча. Только сопел и иногда бормотал что-то неразборчивое — судя по интонациям, проклятия в мой адрес.

К тому моменту, когда Сизый доскакал свои пятьдесят прыжков, небо посерело и начало светлеть. Туман поредел, и двор уже не выглядел как декорация к истории о призраках — теперь он выглядел просто как обшарпанный двор с потрескавшимися плитами и фонтаном, в котором вместо воды была какая-то зеленоватая жижа.

После прыжков я погонял его по кругу — бег на месте, приседания, махи крыльями. Сизый матерился, хрипел, грозился сдохнуть и явиться мне в кошмарах, но делал. Я в это время отрабатывал ката, и мы оба старательно делали вид, что не замечаем друг друга.

Холод отступил. По спине стекал пот, мышцы гудели, и в голове была та особая пустота, которая приходит только от хорошей нагрузки. Никаких мыслей, никаких планов. Только движение и ритм дыхания.

— Всё! — Сизый рухнул на булыжник, раскинув крылья. Грудь ходила ходуном, клюв открыт, глаза закатились. — Сотня приседаний! Готово! Теперь просто дай мне сдохнуть свободным голубем!

— Молодец, — сказал я, не останавливаясь. — Теперь отжимания.

Он лежал неподвижно. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

— Чё?

— Отжимания. Двадцать раз.

— Братан, — голос был такой, будто я предложил ему прыгнуть в вулкан, — ты видел мои руки? Вот эти вот?

Он поднял крыло и продемонстрировал ладонь — подростковую, с тонкими пальцами, которые росли там, где у обычных птиц был бы сгиб крыла.

— Вижу. И что?

— Они размером с грецкий орех! Как я на них отжиматься буду⁈ Они же сломаются!

— Не сломаются. Ты химера, а не цыплёнок. Давай.

— Это физически невозможно! Мой вес! Мои пропорции! Это противоречит законам!

— Каким ещё законам?

— Всем! Которые есть!

Он уставился на меня с выражением, которое должно было означать праведный гнев, но больше напоминало обиженного ребёнка, у которого отобрали конфету и дали взамен варёную морковку.

— Я тебя ненавижу, — произнёс он с чувством. — Реально ненавижу. Всей своей птичьей душой. Если она у меня есть.

— Есть. Я проверял. Давай, начинай.

Он кое-как поднялся, расставил крылья, упёрся кончиками в булыжник и попытался.

Получилось что-то среднее между отжиманием и конвульсией умирающей рыбы. Крылья разъехались в стороны, он ткнулся клювом в камень и выругался.

— Одиииин, — протянул я.

— Да пошёл ты!

— Двааа…

Он зарычал низкий, утробным звуком, который больше подошёл бы бешеному псу, чем птице. Я не знал, что голуби умеют рычать, но Сизый, похоже, умел много чего, о чём обычные голуби даже не подозревали.

И начал отжиматься.

Это было жалкое, душераздирающее зрелище. Крылья дрожали, перья топорщились во все стороны, клюв скрежетал по камню каждый раз, когда он опускался слишком низко. Из горла вырывались звуки, похожие на предсмертные хрипы. Но он делал. Через «не могу», через боль, через ненависть ко мне лично и ко всему несправедливому миру.

Может, из него действительно выйдет толк.

Первых зрителей я заметил, когда Сизый добивал пятнадцатое отжимание.

Двое парней в серых мантиях торчали у входа в общежитие и пялились на нас так, будто мы только что материализовались из воздуха вместе с цирковым шатром. Один держал в руках кусок хлеба и забыл его жевать, так и застыл с набитым ртом и отвисшей челюстью.

Я их понимал. Картина была, мягко говоря, нестандартная.

Полуголый парень во дворе Академии в такую рань бьёт воздух с такой скоростью, что руки размываются. А рядом отжимается, мать его, голубь. Причём отжимается со звуковым сопровождением, от которого покраснел бы портовый грузчик.

— Шестнадцать! Семнадцать! — Сизый считал вслух, и в его голосе было столько ненависти, что хватило бы на небольшую войну. — Восемнадцать, чтоб тебя черти драли! Девятнадцать!

Парень с хлебом наконец прожевал и толкнул приятеля локтем. Тот кивнул, и они начали шептаться, не сводя с нас глаз. Наверняка прикидывают, стоит ли звать санитаров или лучше просто сделать вид, что ничего не видели.

Пусть смотрят. Пусть рассказывают другим.

— Двадцать! — Сизый рухнул на камень и распластался крыльями в стороны. — Всё! Готово! Я труп! Похороните меня под этим фонтаном, чтобы я мог вечно напоминать тебе о своих страданиях!

— Перерыв пять минут. Потом бег по периметру двора. Десять кругов.

— Бег⁈ Какой ещё бег⁈ У меня ноги не сгибаются! У меня крылья отваливаются! У меня…

Он осёкся, заметив зрителей.

— А эти чего вылупились⁈

Парни отвели глаза и поспешно ретировались внутрь. Но я знал, что через десять минут здесь будет толпа. Слухи в таких местах расходятся быстрее чумы, особенно когда речь идёт о чём-то настолько странном.

Так и вышло.

К тому времени, как я закончил третий комплекс ката, а Сизый ковылял уже второй круг по двору, у стен собралось человек двадцать. Стояли кучками, шептались, показывали пальцами. Некоторые смеялись, особенно когда Сизый спотыкался на поворотах и выдавал очередную тираду.

— Это не бег! — орал он на весь двор, с трудом переставляя лапы. — Это издевательство над птицей! Над разумным существом! Над личностью!

— Меньше разговоров, больше движения!

— Я тебе это припомню! Когда-нибудь ты будешь старый и немощный, и я буду заставлять тебя прыгать по утрам! Посмотрим, как тебе понравится!

— Когда я буду старый и немощный, тебе будет лет сто. Химеры живут долго.

— Вот именно! У меня будет триста лет, чтобы придумать достойную месть!

Кто-то в толпе захохотал. Сизый резко повернулся в ту сторону:

— А вы чего ржёте⁈ Сами бы попробовали! Живодёры! Садисты! Вуайеристы хреновы!

Смех стал громче. Сизый плюнул в их сторону, промахнулся и чуть не упал, но удержался и потрусил дальше.

— Четвёртый круг! — крикнул я ему вслед.

— Да иди ты! Я сам круги посчитаю! У меня лапы отваливаются, а не мозги!

Толпа росла. Тридцать человек, сорок. Окна в общежитии начали открываться, и оттуда тоже высовывались любопытные морды. Кто-то даже притащил яблоко и жевал его, наблюдая за представлением как за бесплатным театром.