Странно.

Был ли когда-нибудь на самом деле мир, в котором родители выполняли ожидаемую от них работу? Была ли когда-нибудь реальность, в которой взрослых не убивали лишь за сопротивление фашизму, оставляя их маленьких детей растить самих себя?

Здесь мы почти все — отряд сирот, бродящих — затем бегущих — по этой сломанной планете.

Я часто представляю, каково было бы шагнуть в такую альтернативную реальность. Интересно, каково было бы сбросить тяжесть тьмы в обмен на семью, дом, убежище.

Я оставляю своё отражение, чтобы встать под горячую воду.

Я никогда не думал, что приближусь к тому, чтобы прикоснуться к такой мечте; я никогда не думал, что смогу доверять, или любить, или обрести покой. Я так долго искал укромный уголок тишины, место, где можно существовать без бремени. Я всегда хотел дверь, которую мог бы закрыть — хотя бы на мгновение — от насилия мира. Я не понимал тогда, что дом — не всегда место. Иногда это человек.

Я бы спал на холодном полу нашей больничной палаты до конца жизни, если бы это означало остаться рядом с Эллой. Я могу отказаться от тишины. Я могу разделить свою потребность в пространстве. Моё желание уединения.

Но потерять *её*…

Я закрываю глаза от давления воды, струи, прокладывающей русла по моему лицу, моему телу. Жар — бальзам, желанный на моей коже. Я хочу сжечь остатки вчерашнего дня. Я хочу объяснения всему, что произошло — или даже забыть это вовсе. Когда что-то разлаживается между мной и Эллой, я не могу сосредоточиться. Мир кажется бесцветным; мои кости слишком велики для моего тела. Всё, чего я хочу, больше всего на свете, — это преодолеть расстояние между нами.

Я хочу, чтобы эта неопределённость исчезла.

Я поднимаю лицо к струе, закрывая глаза, пока вода бьёт по моему лицу. Я глубоко дышу, вдыхая воду и пар, пытаясь успокоить сердцебиение.

Я знаю, что лучше не быть оптимистом, но даже запрещая себе думать об этом, я не могу не размышлять, что слово *сюрприз* редко ассоциируется с чем-то отрицательным.

Возможно, это был неудачный выбор слов со стороны Уинстона, но его мгновение возбуждения, казалось, подтверждало этот выбор; он мог бы выбрать более уничижительный термин, если бы хотел управлять моими ожиданиями разочарования.

Несмотря на все мои безмолвные протесты, надежда овладевает мной, выжимает из меня остатки самообладания. Я прислоняю лоб к прохладной плитке, вода бьёт по шрамам на моей спине. Я почти не чувствую этого, ощущения там притуплены из-за повреждения нервов. Рубцовая ткань.

Я выпрямляюсь от внезапного звука.

Я оборачиваюсь, сердце колотится, на мягкий вздрагивающий звук открывающейся двери ванной. Я уже знаю, что это она. Я всегда чувствую её, прежде чем могу увидеть, и когда я вижу её… когда она открывает дверь ванной и стоит там, улыбаясь мне…

Моё облегчение настолько острое, что я хватаюсь за стену, опираясь о холодную плитку. Элла держит две кружки кофе, одетая так, как часто бывает: в мягкий свитер и джинсы, её тёмно-каштановые волосы теперь такие длинные, что касаются локтей. Она ухмыляется мне, затем исчезает во внешней комнате, и я начинаю следовать за ней, почти поскользнувшись в спешке. Я хватаюсь за дверной косяк, чтобы удержаться, наблюдая, как она ставит кружки с кофе на стоящий рядом столик. Она скидывает теннисные туфли. Стаскивает носки.

Когда она стаскивает свитер через голову, у меня случается небольшой сердечный приступ. Она стоит ко мне спиной, но её спина обнажена. На ней нет лифчика.

«Ты крепко спал этим утром, — говорит она, бросая взгляд на меня через плечо, пока расстёгивает джинсы. — Я боялась тебя разбудить. Я вышла, чтобы взять нам кофе, но очередь на завтрак была очень длинной. Прости, что меня не было».

Затем она стягивает джинсы, стаскивая их с бёдер. На ней — лоскуток кружева, притворяющийся нижним бельём, и я смотрю, обездвиженный, как она наклоняется, чтобы рвануть последнюю часть джинсов, освобождая ноги.

Когда она оборачивается, я с трудом дышу.

Она настолько прекрасна, что я едва могу смотреть на неё; мне кажется, будто я шагнул в какой-то странный сон, изнуряющие страхи, охватившие меня вчера, каким-то образом забыты в мгновение. Жар проносится по мне с опасной скоростью, мой разум не может постичь то, что моё тело отчётливо понимает. Мне ещё так много нужно сказать ей… так много, что я помню, хотел спросить. Но когда она выходит из своего белья, проходит через открытую дверь ванной, в душ, а затем прямо в мои объятия, я не помню ничего.

Мой мозг отключается.

Её мягкое, обнажённое тело прижато к каждому твёрдому дюйму моего, и внезапно я не хочу ничего, ничего, кроме этого. Потребность настолько велика, что кажется, будто она может сломать меня.

«Привет, красавчик, — говорит она, заглядывая мне в лицо. Она проводит руками по моей спине, затем ниже. Я слышу её улыбку. — Ты слишком хорошо выглядишь здесь, чтобы быть совсем одному».

Я не могу говорить.

Она берёт мою руку, всё ещё улыбаясь, и прижимает её к своей груди, прежде чем медленно провести вниз по своему телу; она показывает мне точно, чего хочет от меня. Как она этого хочет.

Но я уже знаю.

Я знаю, куда она хочет мои руки. Я знаю, куда она хочет мой рот. Я знаю, где она хочет меня больше всего.

Я забираю её в свои объятия, подхватываю её ногу вокруг моего бедра, прежде чем поцеловать её, растворяя. Она такая мягкая, скользкая и нетерпеливая в моих объятиях, целуя меня в ответ с той поспешностью, что сводит меня с ума. Я откидываю её голову назад, когда отрываюсь, целую её шею, затем ниже; медленно, осторожно, заменяя мои руки своим ртом везде на её теле. Её отчаянные, полные муки звуки посылают ударные волны удовольствия сквозь меня, поджигая меня. Она тянется за спину, ища опору о кафельную стену, её спина выгибается от наслаждения.

Мне нравится, как она растворяется со мной, как она отпускает себя, полностью доверяя мне свои потребности, своё удовольствие. Я никогда не чувствую себя ближе к ней, чем когда мы так переплетены, когда между нами нет ничего, кроме открытости и любви.

Она касается меня тогда, нежно обхватывает меня рукой, и я зажмуриваюсь, едва сдерживая звук, вырывающийся у меня низко в горле. Всё, о чём я могу думать в этот момент, это то, что не хочу, чтобы это закончилось; я хочу быть запертым здесь на часы, её скользкое тело прижатым к моему, её голос в моём ухе, умоляющий меня, как сейчас, заняться с ней любовью.

«Пожалуйста, — говорит она, всё ещё касаясь меня. — Аарон…»

Я опускаюсь, без предупреждения, на колени. Элла отступает на шаг, смущённая всего на секунду, прежде чем её глаза расширяются от понимания.

«Иди сюда, любимая».

Элла сначала колеблется. Я чувствую, как её внезапная застенчивость, желание и стеснительность сталкиваются, и я разглядываю её, пока она стоит там, блеск её мокрых изгибов в этом свете, её длинные тёмные волосы, прилипшие к коже. Горячие капли воды стекают по её груди, скользят по пупку. Она промокла насквозь, так великолепна, что я едва знаю, что с собой делать.

Она медленно подходит ко мне, её щёки розовые от жара, глаза тёмные от потребности. Я перехватываю её, как только она оказывается передо мной, охватывая её бёдра руками. Я смотрю на неё как раз вовремя, чтобы увидеть, как она краснеет, мгновение стеснительности, ушедшее за секунды. Вскоре она уже задыхается, называя моё имя, её руки в моих волосах, на моей шее сзади. Она уже такая мокрая, такая готовая для меня; вид её… вкус её… это слишком. Мне кажется, будто я отключаюсь от своего разума, наблюдая, как она теряет себя. Я чувствую, как её ноги дрожат, когда она кричит, прося больше, *меня*, и когда она кончает, она глушит свой крик в моих волосах. Я на ногах мгновение спустя, ловлю последние её стоны своим ртом, целую её, пока она дрожит в моих объятиях, её прерывистое дыхание замедляется. Элла тянется ко мне даже тогда, касается меня, пока я не ослепляюсь от удовольствия. Она толкает меня, мягко, к стене, целуя моё горло, проводя руками по моей груди, торсу, а затем опускается на колени передо мной, принимая меня в рот…