Изредка летающие стрелы по стенам сменяются неожиданными залпами, но это всё, что враг теперь мог. Кажется, что это никогда не кончится. Залезающие через зубцы гады получают ленивые тычки от сидящих полуобморочных бойцов и падают обратно. Кратковременные драки на стенах теперь выглядят, как бой пьяных. После первых ударов люди падают, катаются и душат друг друга.

Последние рывки моих ратников похожи на агонию. Изнурение царит на стенах. Но никто не сдаётся. Казалось бы, уже нет сил, но бойцы не унимаются. Не пускают врага, не дают ему прорваться.

Я и сам вымотался. Ноги и руки ватные. Посох Мары пуст, дрожащими руками ваяю последние зонтики, которые ещё могут хоть как–то устрашать врага и размениваться, унося живую силу. Пытаясь защитить своих усталых бойцов, не могу сомкнуть глаз ни на мгновение. Выжимаю себя, врываясь в толпы и ползая через трупы. Ражу клинком, шрапнелью и стрелами, вцепляюсь зубами в горла. Чуйка Кумихо всё чаще спасет от ударов в спину.

Мой исполин лежит истерзанный в лесу, пять заходов я сделал, рискуя на последнем развалить его к чертям. Еле дотащился до Лесного духа.

Наутро четвёртого дня нескончаемой рубки на стенах и в башнях осталось не больше тысячи измотанных бойцов, способных ещё держать в руках оружие. Остальные тяжело ранены или погибли.

Шатаясь, я поднялся на высокую башню своего замка. С крыльями беда: раздал почти всё дерево, поэтому иду, как простой человек. Окидывая взглядом живописный пейзаж, вижу тяжёлый блеск от доспехов, приправленный чернотой от стервятников, которые пришли поживиться на пирушку века. Они пришли полакомиться трупами… жрите, здесь на всех хватит. Телами врага усеяно всё пространство, ни живого места, ни чистой земли. Районами навалы тел такие, будто я попал на вселенскую свалку мусора, копившуюся веками. Если не вглядываться, сразу и не поймёшь, что тут лежит. Кто тут лежит.

Поляки кончились, всё.

Последнюю кучку польской гвардии из двух десятков бедолаг добивают наши усталые витязи на северо–востоке у лесопилки. Собрались самые стойкие воины и мои соратники. Пересвет, Никита и Горыня, которые бьются без устали, как роботы. С ними на равных пытаются рубиться простые ратники, ринувшиеся в последнюю контратаку. Но многие валятся от усталости и уже не встают.

Окружённый враг держится из последних мощей, гвардия защищает своего воеводу, подставляясь бесстрашно и улетая от ударов моих удальцов.

Собрав дерево с мебели на башне, я кое–как наскрёб на крылья и поспешил туда. Последние четырнадцать бойцов на стене замка проводили меня угрюмыми взглядами. Пролетев вдоль северной разбитой стены Каменцов, ещё раз убедился, что шевелений уже нет. Ворвавшись на последнюю сечу, порубил трёх бойцов и, наконец, добрался до Биргера.

Уже не секрет, что остальные четыре польские генерала свалили ещё ночью, понимая, что война проиграна. А этот храбрец остался.

Мощный мужик еле стоит в изрубленных матовых доспехах, вся рожа в крови, один глаз выколот. Из двоих мечей лишь один ещё не доломан до конца. Он размашисто отбил выпад копьём Никиты, а затем обречённо посмотрел на меня, уже не поднимая рук.

— Что, взяли вы нас? Уроды? — Хмыкнул я и двинул на него уверенно, замечая периферийным зрением, как покорно отступают мои воины, давая мне самому прикончить воеводу.

— Хоть ты и нечисть, но противник достойный, — выпалил Биргер. Последнее слово сказала его падающая отрубленная башка.

Всё, и с этим разобрались.

Тяжёлая рука оперлась на меч. Казалось бы, мой рывок выглядел вполне бодро. Но я так устал, что готов завалиться и поспать прямо тут среди трупов. Последних польских гвардейцев дорезают наши уже без всякого сопротивления.

Вроде победили целую армаду малым числом, а горько на душе. Ведь моей армии больше нет. Страшно осознавать, кто остался, а кого больше нет.

Хочу уже сесть на труп убиенного врага, ибо ноги не держат, но чую дрожь земли, которая только усиливается.

Да твою ж мать… Вот так сюрприз. Через Елькинский лес меж деревьев деловито вышагивая, выходят бронированные конники. Слева и справа подгребают табуны кавалерии, толпы пехоты валят с северо–восточной дороги и надвигаются с севера. Незваные гости встают стеной в двадцати метрах от нашей кучки. Я вижу знамёна калужского князя. А вскоре и его самого с довольной рожей.

Явился, сука, не запылился.

Ну а мы что? Стоим? Стоим!

Стоит обернуться, и виден угол полуразрушенной стены нашего города, на котором держат оборону последние несколько стрелков. Но тут рядом обозначаются крестьянки и старики с мечами да луками, которые они подняли с погибших. Вижу и детские решительные лица, пацаны заполняют залитые кровью позиции, сменяя отцов. Периметр Ярославца занимают гражданские, никто не хочет сдавать город пришлым.

Рядом со мной встают мои усталые воины в исчерченных, разбитых, отломанных, покорёженных доспехах с переломанным оружием и пустыми колчанами. Пересвет пошатывается, Горыня хромает, Никита и Руслан держатся друг за друга. Сбоку обозначается Люта и Дарья — у обеих лица в копоти, страшны, что зомби. Позади с горки трупов спускается Остромила — с ног до головы вся в крови, глаза волчьей желтизной блестят. Подгребает и раненный Ксинг с дочкой, опираясь на её на вид хрупкое плечо. Лучеслав еле стоит, помогает подняться на ноги раненному Юрию. Ещё три китайца, шесть туляков и полтора десятка ратников выстраиваются в линию, готовые и дальше драться. И это всё, что осталось от моего славного войска.

К нам же вышла свеженькая рать во главе с подлым князем Григорием, который со своими псами не спешат атаковать. Все его приспешники в новеньких дорогих доспехах с чистыми рожами, на которых отражается крайняя стадия удивления. Да они явно ошарашены видом!

Рты раскрыты, глаза вытаращены. Ужас проскакивает на рылах. Ведь в кучах трупов ещё кто–то шевелится, слышны отвратные стоны. Что для нас теперь, как фоновое радио, уже три дня.

Я и сам пугающе смотрюсь, наверное. Страшнее смерти сейчас — как в крови с ошмётками искупался, да пеплом припорошило.

— А вам чего? — Бросаю с усмешкой, выпрямившись и не выказывая ни грамма усталости. Хотя руки отваливаются.

— На готовое явились, псы позорные, — фыркает Перестаёт, не парясь в выборе слов.

— Подлый упырь, — выругалась и Дарья.

— Кажется мы вовремя! — Объявляет Григорий бодро, не обращая внимания на брань. — Ха! Впечатляющее диво! Ну и устроили вы здесь бойню, никогда такого не видывал. Интересно сколько тут полегло супостатов?

От его эмоционального всплеска волны по войску пошли. И непонятно, радуются они или удивляются.

— Тысяч четыреста тут! — Отвечаю я с ухмылкой. — Вся армия Сигизмунда лежит, и ни один поляк в город не вошёл! А ты что тут нам привёл, чем мне поживиться? Перемешаем трупы, сделаем для коршунов салатик из тупых поляков и подлых русских. Чего уставились?

Григорий смотрит с прищуром. В глазах и восторг, и цинизм. Ну, сука.

Все приближённые воеводы и витязи калужские молчат, поглядывая вопросительно на своего предводителя. Похоже, тут и графы с соседских земель, узнаю некоторые рожи ещё с моего приёма.

— Сорок пять тысяч ратников привёл! — Объявляет Григорий радостно. — Сдюжишь⁈ Нечисть.

Последним словом он перечеркнул всякую надежду на мир. И я снова сжал кулаки, соскребая последние силы для рывка, с которым оторву его подлую башку с плеч.

— Вот сколько лежит, ни одна мразь в город не зашла! Что мне ваша горстка! — Бросаю с вызовом и вижу, как потупили взгляды бессовестные рожи. Да и страх проскакивает у многих. Боятся они даже выдохшегося меня.

Да и не только меня.

— Сдюжим, — хмыкает Люта с оскалом. Знаю, что иссякла её мощь, она ведь тоже все эти адские сутки не сомкнула глаз. Но не лыком шитая малышка, может унести с собой немало даже на последнем издыхании.

Руяна, стоящая чуть позади, с демонстративным злорадством окидывает почерневшим взглядом конницу. И эта готова устроить напоследок сюрприз гадам.