Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Ваше платье и все необходимое привезут завтра днем. До вечера вы готовитесь — повторяете имена основных участников, правила этикета. Анжела пришлет вам материалы. — Он встал, давая понять, что разговор окончен. — Вы свободны.

Она вышла из кабинета, и ее сразу же накрыла волна паники. Завтра. Она должна будет выйти в свет под руку с ним. Со своим тюремщиком. Перед всем своим старым миром.

Вернувшись в свою комнату, она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Он переходит от унижений наедине к унижениям на публике. И остановить это она была не в силах. Но где-то в глубине, под слоями страха и покорности, тлела крошечная искра. Искра ненависти и жгучего, невыносимого стыда. Искра, которая с каждым днем разгоралась все сильнее.

В воскресенье весь пентхаус замер в предвкушении вечера. Даже обычно суетливая Анжела, приехавшая с папкой документов, вела себя с подчеркнутой, язвительной почтительностью.

— Вот список гостей, Софья Викторовна, — протянула она файл, едва скрывая усмешку в уголках губ. — Основные лица, их должности, кто с кем в ссоре, кто в интриге. Босс хочет, чтобы вы блеснули… ну, тем, чем можете. В общем, чтобы не опозорили.

Софья молча взяла папку. Она провела весь день, зарывшись в бумаги, зазубривая лица, имена, связи. Это напоминало подготовку к экзамену, от которого зависела не оценка, а ее физическое и, что страшнее, моральное выживание.

К пяти часам вечера в пентхаус ворвался вихрь в лице Милы-стилиста с целой командой: визажист, парикмахер, маникюрша. Их привезли в отдельном лимузине, как ценный груз.

— Ну, Золушка, превращаемся! — весело объявила Мила, расставляя по столам в гостиной чемоданы с инструментами. — Сегодня ваш дебют. Нельзя ударить в грязь лицом, а то принц рассердится.

Последние слова она произнесла с такой ядовитой сладостью, что Софью передернуло.

Ее отправили в душ, затем начался долгий, механический процесс преображения. Маникюрша выравнивала ей ногти, покрывая их прозрачным блестящим лаком. Визажист наносил тональную основу, тени, тушь — все в нейтральных, «естественных» тонах, как и приказывал Артем. На губах лишь блеск. Парикмахер укладывал ее все еще слегка влажные волосы в сложную, но сдержанную прическу, убирая каждую непокорную прядь.

— Не шевелитесь, душенька, а то все испортится, — ворчала парикмахер, закалывая очередную шпильку.

Софья сидела, как истукан, глядя в свое отражение в зеркале. Лицо постепенно превращалось в безупречную, холодную маску. Красивую, но безжизненную куклу, чуждую самой себе.

Наконец, Мила торжественно вынесла платье. Оно висело на бархатной вешалке, упакованное в прозрачный чехол. Это было платье-футляр из тяжелого темно-синего шелка, почти черного при определенном свете. Длина точно по колено. Рукава три четверти, вырез — скромный, треугольный у горла. Ни одного стразa, ни одной броши. Только безупречный крой, дорогая ткань и молния на спине.

— Наряд скромной, но дорогой содержанки, — с удовлетворением констатировала Мила, помогая ей облачиться. — Именно то, что надо. Ничего лишнего. Все внимание должно быть направлено на него.

Платье сидело идеально, подчеркивая новые линии ее тела — уже не худобы, а стройности, выточенной за недели тренировок. Оно было красиво, но тем не менее не переставало быть униформой ее унижения.

Когда она была почти готова, в гостиную вошел Артем.

Команда стилистов замерла, вытянувшись в почтительном, но любопытном молчании. Он был одет в смокинг, и это преображение было не менее поразительным. Спортивная мощь, скрытая под безупречной тканью, делала его очень харизматичным.

Он медленно обошел Софью, изучая каждый сантиметр. Его взгляд был таким же, как в первый день, — холодным, оценивающим.

— Волосы, — сказал он парикмахеру. — Чтобы ни одной выбившейся пряди.

Парикмахер засуетилась, больно затягивая шпильки.

— Губы, — он кивнул визажисту. — Блеск убрать. Матовое покрытие, едва розовое.

Визажист послушно стер блеск и нанес что-то новое. Губы стали сухими, чужими.

— Духи, — приказал Артем Миле. — Тот аромат, что я говорил.

Мила достала флакон без этикетки и брызнула в воздух перед Софьей. Запах был холодным, древесным. Совершенно не женский. Он напоминал аромат его парфюма.

— Хорошо, — наконец произнес Артем, когда аромат окутал ее. — Теперь вы готовы. Запомните: вы — мое продолжение. Вы не улыбаетесь без моей команды. Не смотрите ни на кого прямо. Отвечаете только на прямые вопросы, коротко и четко. Ваша задача — создавать нужное впечатление. Тихая, воспитанная, послушная. И моя. Любое отклонение от этого образа… — он не договорил, но угроза повисла в воздухе.

Он протянул ей руку. Не для поддержки, нет. Для того, чтобы надеть на ее запястье тонкий браслет из белого золота — простой, почти невесомый ободок, без замка.

— Это знак, — пояснил он. — Чтобы все понимали, что вы занята.

Они вышли.

Лифт, паркинг, темный лимузин.

Соня сидела, стараясь не смять платье, не испортить прическу. Он молчал.

Аукцион проходил в одном из старинных особняков, превращенном в музей. Лестница, устланная красной ковровой дорожкой, ослепительный свет софитов, щелчки фотокамер. Артем вышел первым, затем обернулся и подал ей руку, чтобы помочь выйти.

— Идем, — сказал он тихо.

Они вошли в зал. И сразу на них обрушилось внимание. Шепот, быстрые, оценивающие взгляды. «Это Долгов… А с ним… Боже, это же Захарова! Дочь… Что она с ним делает?»

Софья чувствовала, как ее щеки горят под слоем тонального крема. Она шла рядом с ним, опустив глаза, как и велел. Он вел ее сквозь толпу, здороваясь, обмениваясь парой слов с важными людьми. Представлял ее просто: «Софья Захарова». Без пояснений. И этого было достаточно. Все и так знали.

Она видела лица — бывших друзей отца, его партнеров, светских львиц. В их глазах читалось любопытство, жалость, презрение, плохо скрываемое удовольствие от ее падения. Одна пожилая дама, когда-то часто бывавшая у них в доме с мужем и восторгаюшаяся ее картинами, отвернулась, сделав вид, что не узнала ее.

Артем вел себя безупречно. Властно, уверенно, держа ее рядом как трофей. Он позволял ей брать бокал с водой, изредка наклонялся, чтобы сказать что-то на ухо — ничего значимого, просто для вида. Его дыхание обжигало ее кожу.

Во время самого аукциона они сидели в первом ряду. Он поднял табличку несколько раз, купив какую-то невзрачную картину и старинную брошь за суммы, от которых у нее замирало сердце. Каждый раз, прежде чем поднять табличку, он на секунду касался ее руки.

В перерыве к ним подошел мужчина лет пятидесяти. Она узнала его — Петровский, один из самых агрессивных кредиторов отца.

— Артем Викторович, рад видеть! — мужчина похлопал Долгова по плечу. — И с прекрасной спутницей. Софья Викторовна, вы просто прелесть. Как поживаете в новых… условиях?

В его голосе звучала неприкрытая похабность. Софья почувствовала, как ее тошнит.

— Софья чувствует себя прекрасно, — холодно парировал Артем, незаметно, но властно придвигая ее чуть ближе к себе. — Она ценит стабильность и порядок.

— Ах, порядок… Да, вы, Артем Викторович, знатный… упорядочиватель, — Петровский хихикнул, его взгляд скользнул по фигуре Софьи. — Ну, не буду мешать. Удачи на торгах.

Когда он отошел, Артем наклонился к ее уху. Его губы почти коснулись кожи.

— Видишь, какая ты ценная? — прошептал он так тихо, что услышала только она. — Даже у таких развалин, которые старше твоего отца, вызываешь большой интерес. И он не будет тобой просто любоваться, он мечтает обладать послушной куклой.

Её передернуло от мерзости, которую она представила. Его слова, его близость, этот весь блеск и ложь — все давило на нее неимоверной силой.

Аукцион был двойным. Она поняла это в конце. Не стоили эти предметы искусства на самом деле таких неприличных сумм. Продавалось что-то другое, что-то, о чем знают избранные, под видом этих лотов. И Долгов купил два лота. За баснословную сумму.