Он протянул ей листок и она приняла его.

— И всё? — сказала она. — После всего… просто отправишь меня самолетом подальше?

Он сжал губы. В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, но он тут же погасил это.

— Да. После всего. Это лучший исход. Для тебя.

— А для тебя?

— Для меня это закрытие дела. — Он завёл двигатель. — Пора в аэропорт.

Дальнейшее прошло как в тумане. Регистрация. Паспортный контроль. Он ждал, пока она не пройдёт в зону вылета, стоя вдалеке, неподвижный, в своём чёрном пальто. Она обернулась один раз. Он уже уходил, не оглядываясь. Его фигура растворилась в толпе.

***

Квартира в Ницце была такой, как он описал, маленькой, светлой, с балконом, выходящим на тихую боковую улочку с видом на черепичные крыши и холмы.

Первые дни Софья только спала. Она просыпалась под звуки чужих голосов, доносящиеся с улицы, и лежала, глядя в потолок. Потом заставляла себя встать, принять душ, выйти купить еды. Она говорила на ломаном французском, которого хватало для магазина и кафе.

Она была свободна. Никто не диктовал ей распорядок дня. Не было тренировок, отчётов, болезненных ужинов под пристальным взглядом. Не было Артема.

Именно это осознание ударило её спустя неделю. Одиночество накатывало с такой силой, что ей становилось плохо. Она пыталась рисовать, купила мольберт, краски, но рука не слушалась, линии выходили кривыми, цвета казались чужими. Она бросала кисть и выходила на балкон, курить. Она начала курить.

Софья пыталась читать, смотреть фильмы, ходить на набережную. Но всё было как будто за стеклом. Яркое солнце, синее море, нарядные люди — всё это существовало отдельно от неё. В этом раю не было для нее места.

По ночам она просыпалась от каждого звука, прислушиваясь к шагам на лестнице. Ей снились знакомые лица: Громов, Анжела, отец. И Артем. Чаще всего Артем. Его холодный взгляд в полумраке кабинета.

Она проверяла новости из России. Иногда мелькали заметки о скандалах в бизнес-среде, о банкротствах. Имя Долгова не упоминалось. Имя Громова тоже. Мир жил своей жизнью, забыв о ней.

Однажды она попробовала зайти в своё старое, заблокированное облако с рисунками. Доступа не было. Всё её прошлое, настоящее и творческое, было стёрто. Осталась только эта квартира, счет, постепенно таявший, и тишина.

Она поняла, что не может быть одна. Не потому что боялась. А потому что одиночество обнажило простой факт: за месяцы жизни у Долгова она отвыкла от самой себя. Та Софья, которая могла часами наслаждаться собственной компанией за мольбертом, исчезла. Осталась другая, настороженная, привыкшая к постоянному внешнему давлению, к чужой воле, пусть и деспотичной. Без этой воли, без этого напряжения она теряла опору.

Свобода, которую он ей дал, была самым изощрённым наказанием. Потому что она не знала, что с ней делать. Потому что единственным человеком, который теперь понимал её, ту, в которую она превратилась, был он. А его не было.

Глава 27

Софья перестала выходить на балкон. Она закрыла шторы и большую часть дня проводила лёжа на диване, глядя в потолок. Телевизор работал фоном на французском канале, но она не слышала слов.

Она попробовала устроиться на работу. Прошла собеседование в маленькой сувенирной лавке. Хозяйка, пожилая женщина, спросила о её опыте. Софья сказала, что помогала в семейном бизнесе в России. Женщина кивнула и сказала, что перезвонит. Не перезвонила.

Одиночество стало физическим. Она начала разговаривать сама с собой. Сначала шёпотом, потом вслух. Обсуждала, что купить на ужин. Вспоминала детали из прошлого. Спрашивала себя, что бы сделал на её месте Артем. Этот вопрос возникал чаще других.

Однажды утром она проснулась оттого, что услышала в соседней квартире громкий мужской голос, отдающий приказы. Сердце её дико заколотилось, тело напряглось, готовясь к опасности. Это был просто сосед, ругавшийся с кем-то по телефону. Но её реакция была животной, мгновенной.

Софья открыла ноутбук, купленный уже здесь. Несколько дней собиралась с духом, а потом вбила в поиск его имя. Артем Долгов. Новости были скудными. Краткое упоминание о завершении сделки по поглощению какой-то компании. Сухой финансовый язык. Ничего личного. Ничего о ней.

Она закрыла ноутбук. Сидела в тишине, слушая, как тикают часы на кухне. Потом встала, оделась и вышла на улицу. Она шла без направления, пока не упёрлась в набережную. Было ветрено. Туристы фотографировались, дети смеялись. Она села на холодный парапет и смотрела на море.

Мысль пришла как неизбежное, давно назревшее решение. Она не может остаться здесь. Эта свобода не для неё. Вернее, не для той, кем она стала. Она либо сойдёт с ума в этой тихой, солнечной пустоте, либо должна что-то изменить. Вернуть себе контроль. Но для этого нужна почва под ногами. А почва у неё была только одна, та, что была пропитана болью, гневом и его присутствием.

Она вернулась в квартиру, села за стол и написала письмо.

«Артем.

Я не справляюсь. Ты был прав, здесь мне не место. Но и там, где я была раньше, мне тоже нет места.

Я возвращаюсь, чтобы понять, что делать дальше. Если ты не хочешь меня видеть, скажи. Мы не увидимся. Но я больше не могу быть здесь одна.

Софья».

Она отправила на его почту, которую знала наизусть. Шансов, что он ответит, было мало, но это казалось единственным, на что она была способна.

Ответ пришёл через три дня.

«Рейс AF2230. Завтра. Встречу. А.»

Никаких вопросов или объяснений. Просто факт.

Напряжение, что сковало её все эти недели, спало. Она начала впопыхах собираться.

Регистрация, паспортный контроль, посадка. Когда самолёт взлетел, она посмотрела в иллюминатор на удаляющееся лазурное побережье с щемящим облегчением.

В Шереметьево было холодно и пасмурно. Она прошла контроль, вышла в зал прилёта. И сразу увидела его. Он стоял в стороне от толпы, в чёрном пальто, руки в карманах. Он смотрел на неё, не двигаясь с места.

Остановилась в двух шагах. Они молча смотрели друг на друга.

— Я не знала, куда ещё идти, — тихо сказала она.

— Я знал, что ты вернёшься, — ответил он. — Просто не знал, когда.

— И что теперь?

— Поехали.

Он повернулся и пошёл к выходу. Она последовала за ним. Так же, как в тот первый день у кладбища. Но теперь она шла не потому, что у неё не было выбора. А потому, что это был единственный выбор, который она могла осознанно сделать.

Они ехали молча. Город сменился лесом, затем полями. Она не спрашивала, куда. Он не предлагал объяснений. Через полтора часа он свернул на узкую асфальтовую дорогу, потом на грунтовку. В конце её, за высоким забором с видеокамерами, стоял дом. Одноэтажный, из тёмного дерева и стекла, похожий на бункер или очень дорогой охотничий домик.

Он остановил машину у крыльца. Вышел, взял её сумку из багажника.

— Заходи, — сказал он и пошёл к двери.

Она вошла следом. Пространство было открытым: кухня-гостиная с панорамными окнами во лес, камин, несколько дверей. Всё было в минималистичном, почти спартанском стиле, но чувствовалось, что это не временное убежище. Это было место, где живут.

— Это мой дом, — сказал он, ставя её сумку на пол. — Голодна?

Она покачала головой.

— Устала.

Он кивнул, показал на одну из дверей.

— Твоя комната. Там есть всё. Ванная через коридор.

— Зачем ты согласился? — спросила она. — Зачем позволил мне вернуться?

— Потому что я тоже не справлялся.

— Что это значит?

— Это значит, что ты уехала, и я понял, что не знаю, что делать дальше. Всё, что я строил годами — месть, контроль, эта… система, всё рухнуло. Осталась пустота. Я пытался работать. Не выходило. Я приходил в тот пентхаус, и там было тихо.

Он повернулся к ней.