— Он хочет, чтобы вы принесли пользу, — сказала Анжела, видя, что Соня не собирается с ней это обсуждать. — Босс умеет извлекать выгоду из всего. Даже из… личных трагедий. — Она бросила многозначительный взгляд на Софью и развернулась, чтобы уйти. — Подготовьтесь. Ваше платье уже шьют. Я сама готовила фасон, будет сенсационным.

Когда дверь закрылась, Софья села.

Она больше не могла.

Вечером, когда он вернулся, она ждала его в гостиной, стоя у панорамного окна. И не обернулась, когда услышала его шаги.

— Ты не работаешь, — в голосе сквозило недовольство. Да он оставлял какие-то папки с новыми разрушенными компаниями, но София даже не взглянула на них за весь день.

— Нет.

— Что-то случилось?

— Да. — Она обернулась. На бледном лице горели одни глаза. — Я получила приглашение. На вернисаж.

Он кивнул, снимая часы, кладя их на столик.

— И?

— И я не поеду.

Он замер. Потом медленно поднял на неё взгляд.

— Объясни.

— Потому что это конец, Артем. Ты довёл свой эксперимент до логического завершения. Ты взял меня, сломал, выставил напоказ, и теперь хочешь представить публике как свой самый удачный проект. Как доказательство своей власти. Не только над деньгами, но и над людьми. Чтобы все увидели: даже дочь Захарова теперь танцует под твою дудку.

Он не перебивал. Стоял неподвижно, слушая.

— И я больше не буду танцевать. Я не хочу быть твоим «идеальным инструментом». Я не хочу быть лицом твоего цинизма. Ты можешь заставить меня физически прийти туда, притащить за волосы. Но ты не заставишь меня произнести ни слова. Я просто буду сидеть на полу, как красивая кукла, и все увидят, что внутри меня пустота. Ты ведь этого и добивался, правда? Полного уничтожения. Ну так вот оно. Бери. Но на вернисаж я не пойду играть в твою игру.

Она выдохнула.

— Ты ошибаешься, — наконец сказал он. — Цель никогда не была в уничтожении. Цель была в контроле.

— В чём разница?!

— Разница в том, — он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила к окну, — что уничтоженное мертво. А контролируемое живо. И приносит пользу. Ты приносишь пользу.

— Я не хочу приносить тебе пользу! — выкрикнула она. — Я не хочу быть частью твоего мира! Твоего больного, извращённого мира, где всё сделка, где всё актив, где даже помощь детям это просто способ потешить своё эго или залатать дыры в совести! Ты такой же, как мой отец! Только он был глупым и жадным, а ты умный и циничный! Но вы оба видите в людях вещи!

Её слова, казалось, достигли цели.

— Не смей сравнивать меня с ним, — прорычал он, делая ещё шаг. Они теперь стояли в сантиметрах друг от друга. — Я не бросал своих! Я не продавал!

— Но ты покупаешь чужих! — парировала она, не отступая, её собственный гнев подпитывал смелость. — Ты купил меня! И ты купил себе спокойствие, оплатив приют! И ты покупаешь лояльность таких, как Анжела, и уважение таких, как Танака! Ты всё покупаешь! Даже мою… — она запнулась, но было поздно.

— Твою что? — он впился в неё взглядом, его дыхание стало учащённым. — Договори. Даже твою что, Софья?

Она не отвечала, просто смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.

— Даже твою покорность? Твою ненависть? Или что-то ещё? — его голос стал низким, проникновенным. Он приподнял руку, будто собираясь коснуться её лица, но не сделал этого. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, когда я не вижу? Как рисуешь меня в своём блокноте? Ты думаешь, я не знаю, что ты изучаешь не только бизнес-кейсы, но и меня?

Она замерла. Он знал. Всегда знал.

— Это… это не…

— Не ври. Ты ужасно врёшь. — Он всё-таки коснулся её щеки, кончиками пальцев. Прикосновение было почти невесомым, но жгучим. — Ты встраиваешься в мой мир, Софья. Не потому что я заставляю. Потому что тебе интересно. Потому что ты начинаешь понимать правила. И потому что где-то в глубине ты видишь в этом шанс. Не на свободу. На что-то большее. На власть. На понимание. На… близость.

Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. Он обнажал её тайные, тёмные мысли, которые она сама боялась признать.

— Я не хочу близости с тобой, — прошептала она.

— Не хочешь? — он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Тогда почему каждую ночь ты рисуешь мои глаза? Почему сегодня, когда я вошёл, ты стояла здесь, в этом халате, как в первый день, но смотрела на меня не как жертва, а как равная? Почему твой гнев сейчас — это не страх, а вызов? Ты уже не пленница, Софья.

— Я не поеду на вернисаж, — повторила она, но уже без прежней силы.

— Хорошо, — неожиданно сказал он. — Не поедешь.

Она удивлённо подняла на него глаза.

— Твоё участие было… тестом. — Он отвернулся, подошёл к бару, налил себе виски, но не пил, просто вертел бокал в руках. — Я хотел увидеть, как далеко ты зайдёшь. Как глубоко впустишь правила. Ты остановилась у черты. Самой важной. Ты отказалась публично продавать себя. Даже под соусом искусства. — Он посмотрел на неё через плечо. — Это хорошо. Значит, не всё потеряно.

«Не всё потеряно». Для кого? Для него? Для неё?

— Так какой был план, Артем? — спросила она, и голос её сорвался. — В конце концов? Что ты хотел сделать со мной? Просто рассказать, что ты мой двоюродный брат и наслаждаться местью? Или… или что-то ещё?

Он поставил бокал, не отпив. Повернулся к ней. Его лицо в полумраке было усталым и невероятно одиноким.

— План, — произнёс он медленно, — был простым. Сломать тебя. Как сломали её. Потом… я не знаю. Может, выбросить. Может, оставить как трофей. Но планы имеют свойство меняться. И… ты ошибаешься. Я тебе не брат. И даже не дальний родственник. Я тебе никто.

Она уставилась на него, не веря. Отчетливо же помнила его мать, младшего брата, его отца.

— Наши отцы…

— Ты не дочь Захарова. — процедил он. Она застыла, глядя в его глаза, не в силах задать вопрос. — Завтра я уезжаю на три дня. В Дубай. Закрывать сделку. Ты останешься здесь. Расписание у тебя прежнее. Но без вернисажа. Думай. Решай. Кем ты хочешь быть, когда я вернусь. Пленницей, которая так и не сдалась? Или… кем-то ещё.

Он развернулся и пошёл к своему кабинку. На пороге остановился.

— И, Софья… — он не оборачивался. — Не пытайся сбежать. Не потому что я найду. А потому что… сейчас это будет глупо. И для тебя. И для меня.

— Подожди! — она бросилась за ним, но он захлопнул перед ней дверь.

— Как не дочь… — прошептала в тишину. — Тогда как… почему?

Ты не дочь Захарова.

Слова впиваясь в сознание. Он сказал это так просто, словно совершенно не имело значения. А потом ушёл, оставив её одну в центре этой рушащейся вселенной.

Софья стояла забыла как дышать.

Не дочь.

Значит, её отец… не её отец? Всё, что она знала о себе, своё имя, свою историю, свою кровь, всё оказалось ложью? И он знал. Все это время знал!

Она медленно села на пол, обхватив колени. Сначала вырвался нервный смешок. А потом истерический и беззвучный смех начал душить ее. Какой изощрённый финал его мести! Не просто унизить. Не просто сломать. Лишить её самого дорого. Она даже не Захарова. Она никто. Ничейная.

Разум пытался сопротивляться, выискивая нестыковки. Но они тут же находили чудовищное объяснение. Отстранённость отца. Его ярость, когда она пошла против него и решила стать художницей.

А Артем… Он знал. И использовал это. Он мстил её отцу за изгнание матери. Мстил через нее, зная, что она даже не родная кровь этому человеку!

Она просидела так пока ноги не затекли, а за окнами не начало сереть. Он так и не вышел из кабинета.

А утром проснулась в своей кровати.

Когда вышла в гостиную, столкнулась с Артемом. Он уже собирался уходить. Скользнул взглядом по её лицу, осунувшемуся за ночь. Ничего не сказал. Никакой реакции.

— Кто я? — выдохнула она.

— Это не имеет значения сейчас.