Однажды вечером он не пришел на ужин. Повар, нервно поглядывая на пустой стул, принес ей еду и быстро ретировался. Софья ела в одиночестве.

Она убрала за собой и уже направлялась в свою комнату, когда из кабинета донесся звук, сдавленное рычание, полное такой безнадежной ярости, что у нее по спине пробежали мурашки. Потом — глухой удар об стену.

Инстинкт велел бежать и спрятаться. Но что-то другое, новое, заставило ее замереть, а потом медленно подойти к двери кабинета. Она была приоткрыта.

Он стоял посреди комнаты, спиной к ней, согнувшись, опираясь кулаками о стол. Его плечи тяжело ходили вверх-вниз. На полу, у ножки стула, валялся разбитый планшет, экран погас, паутина трещин расходилась от центра. Рядом лежала смятая кипа бумаг.

Он не сразу заметил ее.

— Что случилось? — тихо спросила она, не переступая порог.

Он обернулся, посмотрел на нее, словно не узнавая. Потом его взгляд сфокусировался. Он молча указал на один из смятых листов на полу.

Осторожно, как подходя к раненому зверю, она вошла, подняла бумагу. Это было официальное извещение. Из детского дома, того, где она когда-то, в рамках светской благотворительности, проводила мастер-классы по ИЗО. Дом закрывали. Здание продавали под коммерческую застройку. Детей распределяли по другим переполненным учреждениям. Последняя строчка: «Благотворительный фонд Захаровых, являвшийся основным спонсором, прекратил существование в связи с банкротством учредителя».

Крах отца добрался и сюда. До самых беззащитных.

— Ты знала? — его голос был хриплым, чужим.

— Нет… я… я не думала, что это коснется их. Фонд вела мама, а после ее смерти… передали кому-то.

— А после ее смерти твой отец просто сливал туда деньги для галочки, да? Чтобы хорошо выглядеть? — он выпрямился, и в его позе снова появилась знакомая угроза, но на сей раз направленная не на нее, а на призрак ее отца. — А теперь эти дети… их вышвыривают, как щенков. Из-за его жадности. Из-за его ничтожества.

— Ты… ты был там? — догадалась она. — В этом доме?

Он отвернулся, снова уставившись в темное окно.

— Она… она туда ездила. Иногда брала меня. Она шила для них занавески, привозила книги. Говорила, что у всех должен быть шанс. Даже у тех, от кого отказались. — Он горько усмехнулся. — Ирония, да? Она помогала брошенным детям, пока сама была брошена вашей семьей.

Софья смотрела на извещение. Перед глазами вставали лица: маленькая девочка с огромным бантом, старательно выводяшая краской солнце; рыжий мальчишка, смеявшийся над своим кривым цветочным горшком. Ей было стыдно. Глубоко, до тошноты стыдно. Она рисовала с ними, раздавала конфеты, чувствуя себя благодетельницей. А потом после всего что случилось просто забыла о них. Потому что не могла позаботиться даже о себе, не то что о ком-то другом…

— Мы должны что-то сделать, — сказала она, и ее собственный голос прозвучал твердо.

Он обернулся, удивленно.

— «Мы»? Какое дело тебе до них? Твоя совесть чиста.

— Нет, — резко ответила она. — Не чиста. И не в совести дело. Просто… это неправильно. Ты же сам видишь. Это неправильно.

— Мир построен на неправильных вещах, Софья. Я лишь констатирую факты.

— Но ты можешь это изменить! — она сделала шаг вперед. — У тебя есть ресурсы. Ты можешь купить это здание, перевести деньги, что угодно!

— И зачем? — в его голосе снова зазвучала знакомая насмешка. — Чтобы продолжить благотворительный фарс твоего отца? Чтобы эти дети росли, веря, что мир справедлив? Это будет ложью. Горькой и бесполезной.

— Чтобы они просто могли спать под крышей! — выкрикнула она, и в голосе ее прорвалось отчаяние. — Чтобы у них было место! Ты же сам знаешь, каково это — остаться без всего! Или ты так ненавидишь моего отца, что готов ради этой ненависти стать таким же, как он? Равнодушным к тем, кто страдает?

Она не думала, что говорит. Слова вырывались сами, подпитанные месяцами молчания, страха и этой новой, гнетущей вины. Она ждала взрыва. Ждала, что он в ярости схватит ее, вышвырнет, накажет за дерзость.

Но он просто стоял и смотрел. Смотрел так, будто она только что ударила его. Он был сыном женщины, которая шила занавески для сирот. Он был мальчиком, которого выгнали из семьи. И он был человеком, который годами копил ненависть, чтобы стать антитезой всему, что сделали с ним и его матерью. Но в своем стремлении уничтожить Захаровых, не превращался ли он в того самого монстра — равнодушного и все сжигающего на своем пути?

Он молча развернулся, подошел к бару и налил виски. Выпил залпом. Поставил стакан со стуком.

— Убирайся, — сказал он тихо, но уже без прежней силы. — Оставь меня.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она вышла, закрыв за собой дверь.

Всю ночь она не спала. Лежала и смотрела в потолок. Она думала о детях из приюта. О его матери. О нем. О той пропасти, в которую он смотрел каждый день.

Утром не было пробежки. Когда она вышла в гостиную, дом был пуст. На кухонном столе лежала записка.

«У повара новый список продуктов. Твой рацион меняется. Анжела пришлет новое расписание.»

Без подписи. Сухо. Но факт оставался фактом: он ушел, не увидев ее.

Она взяла записку в руки. «Рацион меняется». Интригующе. Что это могло значить? Неужели наконец-то закончится эта пытка зелеными смузи и вареной грудкой? Или, напротив, ужесточится, как наказание за вчерашнюю дерзость? Переведет ее на хлеб и воду?

В этот момент на экране телефона всплыло уведомление о новом письме. «Новое расписание и инструкции».

Софья открыла сообщение. Оно было составлено в безупречно-деловом, но пронизанном ядом тоне.

«Уважаемая Софья Викторовна,

По указанию А.В. Долгова направляю вам актуализированный распорядок дня и диетологический план, разработанный с учетом текущих показателей и поставленных задач. Пожалуйста, строго соблюдайте временные интервалы. Контроль исполнения остается за мной.

С уважением, А. Иванова.

Секретарь-референт А.В. Долгова.»

К сообщению были прикреплены два файла: «Расписание_SZ.xlsx» и «Диета_SZ_фаза2.pdf».

Соня сначала открыла диету. И глаза ее недоверчиво расширились.

«Фаза 2: Стабилизация и поддержание формы.

Цель: закрепить достигнутые результаты, повысить энергичность и когнитивные функции. Рацион становится более сбалансированным и калорийным (2500-2700 ккал/сут).»

Далее следовала таблица. Завтрак: омлет из двух яиц с зеленью и половинкой авокадо, цельнозерновой тост, чашка натурального кофе или капучино (тут Соня едва не подпрыгнула на месте). На обед предлагались запеченная рыба (лосось или форель) или куриное филе с киноа или булгуром, большой салат из свежих овощей с оливковым маслом. На ужин творожная запеканка или стейк из тунца с тушеными овощами. Появилось два перекуса: греческий йогурт с ягодами, горсть орехов, фрукт. И даже темный шоколад — 2 дольки в день.

Кофе! Шоколад! Авокадо! Мелочи, но для нее, изголодавшейся по нормальной еде и маленьким радостям, это было как манифест.

Потом она открыла расписание. Оно тоже изменилось. появилось полтора часа свободного времени между шестнадцатью и восемнадцатью часами после тренировки с Глебом. А также после девяти вечера.

Исчезли изматывающие пробежки с ним, теперь пробежки подразумевались самостоятельные. Появилось «свободное время». Появился… онлайн-курс по экономике.

Внизу расписания, также от руки, была приписка: «Отчет о прочитанном/пройденном курсе — раз в неделю, письменно. Качество анализа будет проверяться. Не расслабляться.»

Он по-прежнему был строг. Требователен. Он вкладывался в ее образование. В ее развитие. Зачем? Курсы были не бесплатными.

Софья отнесла повару распечатанную страницу с диетой, распечатала на принтере в кабинете по указанию Анжелы. Повар взглянул на список и едва заметно кивнул, в его взгляде мелькнуло одобрение.