Гьёогерату Фэльч плевать было и на тих’гэар, и на корону, но он был здесь, чтобы взглянуть, как прольется кровь Кэль, пусть даже в ней пела половина его крови. Ан’ашар пришли на запах крови, но ни Эшсар, ни Коэнт так и не покинули своих островов. Лиадара развеяла ее тень раньше, чем та успела возникнуть, а Винкорф Коэнт… Он слушал, но Индигарда не чувствовала, что он разобрал хотя бы эхо ее слов. Западные пустоши смотрели глазами Вальдегард Тсоруд, но Лиадара была уверена — они не упустят ни крупинки из отразившегося на серых плитах.

За Северный Круг тень Индигарда не посылала, но все же мозаики Денхерим отдавались на губах смрадным привкусом. Ее тени ощущали их ломкое колебание, оплетенное призрачной паутиной. Индигарда уже чувствовала это сплетение во Фла, когда говорила с Лиадарой, но теперь она не была только тенью, и видела: в тонкой паутинке не было ничего от выхолощенного эха Облачного Форта, только странный стеклянный привкус. Но этого не могло быть.

По серым плитам пробежало едва уловимое эхо, и все тени Индигарды устремили свое внимание вниз к первой появившейся на арене фигуре. Индигарда никогда не видела Раэхнаарра Кэль. Знали лишь, что он первый, в ком кровь Кэль смешалась с иной кровью. Заключенные между арон узы крови никогда не давались легко, а предсказать их результат удавалось разве что Стражам Крови. Иногда в них рождалось нечто поистине совершенное, а иногда — не стоящая затрат пустышка. Индигарда слушала рождаемое шагами в ее тенях эхо и не могла уловить, было ли в нем хоть что-то особенное, что-то способное вырвать корону из окровавленной хватки Коадая Кэль.

— Танцующее Сердце не может петь ему громче, чем Коадаю, — Индигарда резко повернулась к Ахисару, тени вокруг нее закружились, но лишь утонули в безмятежном мареве зыбкости Вельд.

— Кто знает, — Ахисар не смотрел на арену. Он будто увидел уже все, что собирался, и следил за меняющимся на крыше галереи узором стеклянных мозаик.

Воздух над ареной сгустился, ударил в ноздри звенящим пением кровавых цепей и лезвий. Пригнул к камням яростной грозой поднимающейся воли. Коадай пришел. Пальцы Индигарды стиснули мгновенно соткавшуюся из теней рукоять глефы. Зрачки вытянулись в щель и развернулись поглощающей сумрак густой темнотой.

— Сегодня я спущусь на арену и спрошу, как так вышло, что Двуединое Сердце стало Расколотым. Последуешь ли ты за мной или будешь ждать, пока в Исайн’Чол не останется манш’рин?

Только поэтому Индигарда пришла во плоти. В любом другом случае хватило бы и тени. Ахисар молчал. Под его взглядом сквозь стекло галереи проступал полный туманной дымки узор.

Фейрадхаан почувствовала взгляд. Густое ощущение, будто что-то подняло голову из глубины, прошлось холодным касанием по коже и растворилось. Тени. Слишком много теней вокруг. От их холодного дыхания арена словно выцветала, проваливаясь в шелестящую глубину. Арон востока пришли все, будто Северный Круг больше не касался их границ своим дыханием. Юг, запад — вокруг арены звучал голос всей составлявшей Исайн’Чол крови. Все фигурки на старой доске заняли места. Не хватало только хода Пастыря. Но он придет. Скрытые широкими рукавами и бархатными перчатками пальцы впились в плоть, наполняя ноздри густым и пряным ароматом крови. Рядом всколыхнулись черно-белые мозаики, окутали тяжелым режущим касанием. Фейрадхаан позволила ему втечь в себя, рассыпаясь в ответ тонкостью паутинок, спаивая крепче с таким трудом собранные сегменты. Она выставила на эту доску все, что смогла отыскать. Пусть одному Дракону никогда не взять Пастыря, но на серых плитах вес и достоинство фигурок считалось иначе.

— Он — Кэль, — мозаики проникли сквозь все слои и защиты, собрав сбегающие по запястьям пряные капли.

— Как и тот, что встанет напротив, — тихо отозвалась Фейрадхаан. Чье безумие окажется совершенней? Она верила, но не могла знать наверняка.

Коадай мог закончить все в Айз’к Со, но стоило ему подняться на поверхность из ведущего от Диамана туннеля, как его настигла весть. Ми нор лойр ё тайиа’к тихгэ. Я больше не верю твоему знамени. Слово было сказано, и произнесший его ждал в Ос. От Фла до Ос был почти прямой туннель через Евгэр, но все же расстояние намного превышало отделявшее от Ос Диамана, пусть и от Денхерима пришлось добираться пешком. Как Раэхнаарр смог опередить его? Мозаики Денхерима? Или что-то еще? Кто провел его? Вопрос вонзался в позвоночник ядовитой иглой. А вслед за ней — еще одна. Евгэр. Едва живой Источник, замолкшая кровь — и они посмели открыть дорогу бросившему вызов тих’гэар! Но дерзостью Евгэр он займется позже. Манш’рин собираются в Ос. Манш’рин ждут слова. Вторая весть была уже не иглой, а вонзившимся под ребра крюком. Слова? О, нет. Они ждали не слова, а зрелища. Увидеть его падение и станцевать на костях — вот чего хотели они все, словно забыли, что клялись в верности. Ми энисг поо’ц юргэг. Я живу, чтобы следовать. Помнил ли хоть один из них об этих словах?

Коадай шагнул на арену, посмотрел на окаймляющую ее стеклянную галерею, ловя один за другим устремленные на него взгляды. Ненавидящие, выжидающие, насмешливые, равнодушные. Они впивались стальными зубьями короны в виски, дрожали натянувшимися нитями. Обычай велел снять корону: на арену спускался уже не тих’гэар, но Коадай не признавал этого поединка, не произносил завершающую формулу, и корона оставалась на нем. Он смотрел — запоминал всех, кто осмелился прийти сюда сегодня. Зрелище? Он даст сполна им насладиться. Он напомнит, что значит не повиноваться воле тих’гэар.

Взгляд Коадая спустился ниже. Только теперь он взглянул на того, кто стоял на другой стороне арены. Недостойная зваться Кэль кровь, в которой острее многоцветья Танцующего цвела голодная жадность Фэльч. Кэль не смешивали кровь ни с какой другой. Так было всегда, и Коадай хотел, чтобы так было и впредь, но со Стражами Крови сложно спорить. Он сам видел, как смолкла кровь Евгэр, решивших, что они могут не слушать. Коадай послушал — и вот что он получил. Воздух сгустился, запел кровавыми лезвиями, зашелестели натягиваемые цепи. Он видел, как на другой стороне арены мир застывает серым песком и зелеными искрами, выстраивается в тропу для стремительного удара. Раэхнаарр правда думает, что Коадай обнажит ради него клинки? Что он хоть в чем-то равен тих’гэар? Коадай поймал взгляд черных глаз, черно-красный вихрь лезвий на долю такта коснулся серо-зеленой поземки, позволяя ощутить всю собранную в нем мощь. Глупая песчинка, осмелившаяся думать, что ветер поднимет ее к Астар. Коадай сжал кулак, и лезвия обрушились, стирая в пыль связывающую Раэхнаарра с Танцующим нить. Он все еще был манш’рин Кэль, пусть кто-то и посмел забыть об этом. Глупо спорить с держащим твою жизнь в ладони.

Серо-зеленый вихрь схлопнулся, как будто его и не было. Пылавшая всего такт назад серебряная искра гасла, рассыпаясь прахом по серым плитам арены. Галерея застыла безмолвием. Вот так. Ну, кто осмелится спуститься вниз и возразить?

Мигнуло.

Серебряная искра гасла, смешиваясь с бегущей по серым плитам пылью.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла, за несколько дней до

— О’даэ не даст мне поединка. — Рихшиз ушел, и на выхолощенной до камня пустоши не осталось никого, перед кем стоило бы держать щиты. Раэхнаарр опустился на землю и закрыл глаза, впитывая тепло раскаленных лучей Фаэн. Собственное сосредоточие едва билось, и тепло — последнее, о чем оно заботилось в этот миг. Он почувствовал прикосновение паутинок, но снова отмахнулся от него: черно-белая мозаика еще мерцала слишком слабо, чтобы тратить силы на что-то еще.

— Но выйти на арену ему придется. Ахисар Вельде соберет манш’рин раньше, чем Кодай Кэль вернется в Айз’к Со. Выбраться из-под Денхерима… непросто, — голос Фейрадхаан звучал далеким хрусталем. Тонкие пальцы переставляли мозаики: сплетали их одну с другой, будто подбирали фигурки на старой доске, выбирая, в какую комбинацию их развернет следующий ход. — Мы будем в Ос раньше. Но… — пальцы опустились, мозаики схлопнулись, восстанавливая наконец поврежденную всплеском оболочку, и силуэт Фейрадхаан закрыл слепящий свет Фаэн. — Ты не справишься с отсечением быстро.