— Совет завершён, — Голицын позволил себе едва заметную усмешку. — Каждое княжество вольно определять свою позицию самостоятельно.

Экраны начали гаснуть один за другим. Я откинулся на спинку стула, позволив себе короткий момент удовлетворения.

Дипломатическая победа. Коалиция рассыпалась, не успев сформироваться. Четверо врагов остались в изоляции, без поддержки, которую так рассчитывали получить.

Завтра будет штурм. А сегодня — сегодня я выиграл битву без единого выстрела.

Муромские стены в лучах закатного солнца казались выше, чем были на самом деле. Я стоял на холме в трёх километрах от города, изучая укрепления в бинокль, и отмечал каждую деталь обороны.

Три кольца стен, каждое выше предыдущего. Защитные чары мерцали на внешних стенах бледно-голубым свечением, видимом лишь моим внутренним зрением. Искусная работа, возможно, ровесница самого Мурома. Энергетические узоры проступали отчётливее — сложное плетение из нескольких десятков слоёв, каждый из которых усиливал предыдущий. Работа древних мастеров, знавших своё дело.

— Ваша Светлость, — Буйносов подошёл сзади, его шаги на примятой траве я услышал задолго до того, как он заговорил, — артиллерия развёрнута, пехота заняла позиции. Мы готовы.

Я обернулся. Генерал выглядел усталым, однако в глазах его читалась спокойная уверенность человека, сделавшего всё, что от него требовалось.

— Отправьте парламентёра, — приказал я. — Передайте коменданту: я даю ему час на размышления. Пусть откроет ворота и выдаст Терехова. Всем, кто сложит оружие добровольно, гарантирую жизнь и свободу.

Буйносов кивнул и ушёл отдавать распоряжения. Я вернулся к созерцанию городских стен, размышляя о предстоящем штурме.

После совета князей исход событий для Терехова был предрешён. Коалиция рассыпалась, не успев сформироваться. Четверо инициаторов остались в изоляции, без поддержки, которую рассчитывали получить. Содружество не смогло выработать единую позицию, а это означало, что формально никто не мог помешать мне взять Муром. Политическая битва выиграна. Оставалась военная.

Парламентёр вернулся через сорок минут с ответом, который меня порядком удивил.

— Комендант отказывается, — доложил боец, стряхивая пыль с униформы. — Говорит, что князь Терехов пригрозил казнить семьи всех, кто откроет ворота. У многих офицеров гарнизона родственники живут в городе.

Я молча принял эту информацию. Терехов загнал себя в угол и теперь удерживал город единственным оставшимся ему инструментом — страхом. Послание Овчинникова с условиями капитуляции наверняка уже дошло до муромских бояр, и многие из них охотно приняли бы мои условия. Однако страх за близких оказался сильнее здравого смысла.

— Что-нибудь ещё?

Солдат замялся:

— Комендант просил передать… дословно: «Владимирский князь может штурмовать город хоть завтра. Мы будем защищаться до последнего человека».

Пустые слова. Гарнизон в триста человек против моей армии не продержится и часа. Комендант это понимал, понимал и Терехов. Весь этот спектакль с угрозами семьям был попыткой выиграть время — для чего, я пока не знал. Возможно, муромский князь надеялся на помощь со стороны, возможно, просто оттягивал неизбежное. Это не имело значения.

— Передайте командирам: штурм завтра на рассвете, — сказал я. — А сейчас мне нужно несколько часов покоя.

Я вернулся в командный шатёр и опустился на походный коврик, скрестив ноги. Закрыв глаза, я позволил сознанию погрузиться в привычную медитативную тишину. Дыхание замедлилось, посторонние мысли отступили. Где-то на периферии восприятия ощущались тысячи металлических предметов — оружие моих солдат, доспехи, подковы лошадей, орудийные стволы. Фоновое чувство металломанта, ставшее второй натурой после достижения ранга.

Муромские стены ждали.

Рассвет окрасил небо над Муромом в бледно-розовые тона, когда резкий звонок магофона вырвал меня из медитативного полусна. Я открыл глаза и потянулся к аппарату, лежавшему на походном столике рядом с картами и донесениями. На экране высветилось имя Коршунова.

— Слушаю.

— Прохор Игнатич, ядрёна-матрёна, — голос главы разведки звучал напряжённо, — плохие новости. Враги подняли голову, пока мы тут возимся.

Я сел на походной койке, отбросив шерстяное одеяло. Холодный утренний воздух проник под полог шатра, но я не обратил на это внимания.

— Докладывай.

— Армии Ярославля и Костромы готовятся выступить. Вели подготовку на протяжении недели в режиме строжайшей секретности, мои люди только сегодня узнали. Будут двигаться к Владимиру.

Я замер, чувствуя, как внутри разливается холодная ярость. Оболенский оказался прав. Он предупреждал в перерыве вчерашнего совета: «Шереметьев и Щербатов не ограничатся словами». Коалиция развалилась на совете князей, голосование провалилось, и эти двое решили действовать в обход коллективного мнения.

— Продолжай, — приказал я, вставая и потягиваясь.

— Шереметьев и Щербатов час назад публично объявили вас врагом Содружества, — Коршунов сплюнул куда-то в сторону, судя по звуку. — Заявили, что если остальные князья предпочитают зарывать голову в песок, они поступят, как должно, и разберутся с угрозой стабильности Содружества. Мол, кто-то должен остановить агрессора, пока не стало поздно.

Я развернул карту Содружества, проводя пальцем линию от Ярославля и Костромы к Владимиру. Расстояние небольшое, дороги хорошие.

— Сколько у них?

— Около двенадцати тысяч, — ответил Коршунов. — Ярославль выставил шесть с половиной тысяч штыков, Кострома — пять с половиной. Оба княжества рядом друг с другом, их армии соединятся завтра к утру, если не раньше. Может, уже соединились.

Двенадцать тысяч против моей армии в шесть тысяч, которая сейчас стояла под стенами Мурома. Неплохие шансы для нападающих, особенно если учесть, что Владимир защищают только Стрельцы и городская стража — основные силы здесь, в трёх днях марша от столицы.

— Что ещё?

— Мои люди в Ярославле доносят: Шереметьев лично инспектировал войска позавчера. Морды у солдат довольные, жалованье выплачено на три недели вперёд, — Родион помолчал. — Чую запах подгоревшей каши, Прохор Игнатич. Они это давно готовили, просто ждали момента.

— Благодарю, Родион. Держи меня в курсе любых изменений.

Я отключил связь и повернулся к пологу шатра. За тканью раздавались привычные звуки просыпающегося лагеря: перекличка часовых, ржание лошадей, приглушённые голоса солдат. Моя армия готовилась к штурму, не подозревая, что за спиной уже собирается другая гроза.

— Ты всё слышала? — спросил я, не оборачиваясь.

— Слышала, — голос Ярославы прозвучал хрипловато со сна.

Я обернулся. Княжна приподнялась на койке, опираясь рукой о жёсткий матрас. Медно-рыжие волосы, обычно заплетённые в боевую косу, сейчас рассыпались по плечам спутанными прядями. Серо-голубые глаза, ещё минуту назад затуманенные дрёмой, уже смотрели серьёзно, без тени обычной иронии.

— Шереметьев… — она откинула одеяло и села, свесив ноги с койки. — Он ждал момента. Пока мы увязли здесь.

В её голосе прозвучала горечь, и я прекрасно понимал почему. Человек, убивший её отца, теперь шёл на мой город, и в этом была своеобразная ирония: дочь убитого князя стояла рядом со мной, а убийца командовал армией вторжения.

— Созывай командиров, — сказал я. — Совет через десять минут.

Ярослава кивнула и вышла. Я вернулся к карте, прокладывая в уме маршруты и рассчитывая время. Позади — Муром с засевшим во дворце Тереховым. Впереди — наступающая двенадцатитысячная армия. Классические тиски, в которых даже опытный полководец мог бы растеряться.

Я не собирался теряться.

Через четверть часа в командном шатре собрались все ключевые фигуры. Генерал Буйносов-Ростовский, полковники Ленский, Филатов и Юрский, Федот Бабурин — командир моей личной гвардии, а также Ярослава, стоявшая чуть в стороне, но внимательно слушавшая каждое слово.