Потёмкин встал и подошёл к окну. За стеклом простирался ночной Смоленск — огни Бастиона, силуэты башен, редкие огоньки машин на улицах. Его город. Его княжество. То, что он строил и защищал всю свою жизнь, опираясь на информацию, а не на грубую силу.

— И каков же ваш интерес в этой… ситуации? — спросил он, не оборачиваясь.

— Другие князья тоже обеспокоены, — голос собеседника снова стал мягким, почти дружеским. — Возможно, стоит обсудить определённую координацию. Не против Платонова как такового — против прецедента. Продемонстрировать, что Содружество не потерпит возврата к временам феодальных распрей.

— Консультативное объединение?

— Скорее коалицию с согласованной позицией на случай, если победивший Платонов решит, что его аппетиты не ограничиваются Муромом.

Потёмкин усмехнулся, глядя на собственное отражение в тёмном стекле.

— А если Платонов потерпит неудачу?

— Тогда коалиция станет ещё актуальнее. Победивший Терехов — при поддержке своих восточных наёмников — может оказаться не менее опасен, решив занять Владимир. Как гласит третья из тридцати шести стратагем: «Грабить нужно во время пожара».

— Если мне не изменяет память, — парировал Илларион Фаддеевич, — у этой стратегемы там есть ещё одна сторона: «В случае успеха — царь, в случае неудачи — разбойник».

— Безусловно, но кому, как не вам, знать, что герой и разбойник — это всего лишь две стороны одной медали. Всё зависит от ракурса и правильного освещения событий, верно?

Смоленский князь глухо усмехнулся. Он молчал, обдумывая услышанное. В словах собеседника была своя логика, но что-то заставляло тревожиться — слишком гладко, слишком удобно всё складывалось.

— С Шереметьевым могут возникнуть затруднения, — наконец произнёс он. — После давней истории с освещением его прихода к власти наши отношения… охладели.

— Шереметьев сейчас должен испытывать значительное беспокойство, — заметил собеседник. — Платонов недвусмысленно дал понять в Москве, что поддержит притязания княжны Ярославы на престол. Для человека, который занял трон не вполне… легитимным путём, это серьёзная угроза. Перед лицом общего противника прошлые разногласия имеют свойство отходить на второй план.

— А Щербатов?

— Щербатов осторожен, как и подобает человеку, который сам когда-то пришёл к власти путём гражданской войны. Он понимает, чем пахнет, когда сосед начинает собирать армии.

Потёмкин отошёл от окна и снова сел за стол. Пальцы машинально барабанили по полированной поверхности.

— Вадбольский далеко. Какой ему резон участвовать?

— Гильдия Целителей, — коротко ответил собеседник. — Платонов уничтожил их структуры во многих городах Содружества. Вадбольский связан с ними теснее, чем хотел бы афишировать. «Враг моего врага», как известно…

Пауза затянулась на добрую минуту. Потёмкин взвешивал варианты, просчитывал последствия, искал подвох. Собеседник не торопил, терпеливо ожидая на другом конце линии.

— Допустим, я инициирую контакт, — наконец произнёс князь. — Что далее?

— Далее мы обсудим возможные сценарии развития событий. Исключительно в целях взаимной безопасности. Если Платонов ограничится смертью Терехова, а Голицын убедит его воздержаться от дальнейших авантюр — превосходно. Разговоры останутся разговорами. Но если нет…

— То у нас будет согласованная позиция.

— Именно. «Praemonitus praemunitus» — предупреждён, значит вооружён.

Потёмкин потёр переносицу. Усталость последних дней давала о себе знать — слишком много информации, слишком много переменных, слишком быстро менялся политический ландшафт.

— Что ж, — произнёс он, — полагаю, разумная предосторожность не повредит. Я свяжусь с обозначенными фигурами завтра.

— Весьма благоразумный подход, Илларион Фаддеевич. Как всегда, признателен за конструктивный диалог. Я передам вашу позицию заинтересованным сторонам.

Связь оборвалась без прощания.

Потёмкин ещё долго сидел неподвижно, глядя на погасший экран магофона. В голове крутилось странное послевкусие — словно решение приняли за него, а он лишь озвучил то, к чему его мягко, но неуклонно подталкивали на протяжении всего разговора.

Впрочем, размышлял князь, это не означало, что решение было ошибочным. В мутной воде, как известно, ловится крупная рыба. Если другие князья объединятся против Платонова, Смоленск окажется в центре этой коалиции. Информационные ресурсы, которыми он располагал, станут незаменимы. А там, глядишь, из общей суматохи удастся извлечь кое-что и для себя.

Потёмкин допил коньяк и потянулся к магофону, чтобы набрать номер Суворина. Следовало подготовить почву для завтрашних переговоров, а значит, информационная машина должна заработать уже сегодня.

Армия выступила от Кондряево на рассвете, как и было приказано.

Целебная сила воды прекрасно проявила себя во время штурма заставы: те, кто успевал глотнуть из фляжки прямо в бою, поднимались после ранений, которые должны были уложить их на носилки. Сабельные порезы затягивались на глазах, пробитые пулями плечи переставали кровоточить. Ещё до конца сражения вода в фляжках превратилась в обычную, поскольку источник отдавал силу лишь на час, однако раненые, принявшие её вовремя, уже стояли на ногах.

Колонна растянулась на добрых три километра — пехота верхом, грузовики с припасами и ранеными, артиллерийские упряжки, БТРы и БМП в середине строя. Обезоруженных пленных с конвоем утром отослали во Владимир.

Авангард Ленского шёл в двух километрах впереди, прощупывая дорогу. Скальд кружил высоко над колонной, и через его глаза я видел окрестности на много вёрст вокруг — пустые поля, перелески, брошенные деревни. Местные жители попрятались при первых известиях о войне.

Первый день прошёл без происшествий. Дорога шла на юго-восток, к Мурому. После вчерашней победы настроение в войсках поднялось — солдаты переговаривались, смеялись, кто-то даже затянул походную песню. Я не мешал. Боевой дух — такое же оружие, как винтовка или заклинание. К вечеру мы прошли около двадцати пяти километров и встали лагерем у небольшой речушки. Могли бы пройти и больше, двигаясь форсированным маршем, но прибыть к сражению измотанными, было бы плохой затеей.

Ночь выдалась тихой — только перекличка часовых да уханье совы в ближайшем перелеске.

На второй день марша люди подобрались, шутки стихли. Все понимали — с каждым километром приближается настоящее сражений. Терехов не будет ждать, пока мы зажмём его в угол.

Разведчики вернулись, когда солнце стояло высоко над верхушками деревьев.

— Ваша Светлость, — старший дозорный спешился и вытянулся передо мной. — Вражеская армия обнаружена у села Булатниково. Примерно двадцать два километра до Мурома. Окопались основательно — брустверы, артиллерийские позиции, заграждения. Похоже, собираются принять бой.

Я кивнул, отпуская разведчика, и развернул карту на капоте ближайшего грузовика. Булатниково. Последний рубеж перед столицей княжества.

Ленский и Буйносов-Ростовский подошли молча, ожидая распоряжений.

Но я не спешил их отдавать. Что-то не складывалось.

Терехов вывел армию за стены Мурома. Зачем? Любой учебник тактики говорит: используй укрепления, в обороне воевать надёжнее. Городские стены, узкие улицы, каменные здания — всё это превращает штурм в кровавую мясорубку для атакующих. Муром — город с крепкими стенами, защищёнными древней магией, точно также, как Сергиев Посад или Владимир. Оборонять его куда проще, чем поле у какой-то деревни.

Но Терехов выбрал поле.

Почему?..

Я смотрел на карту, и где-то в глубине сознания ворочалось неприятное предчувствие. Муромский князь — интриган, но не идиот. Если он решил дать бой в открытом поле, значит, у него есть причина. Что-то, что делает полевое сражение выгоднее обороны города.

Что-то, чего я пока не вижу.

Несколько минут я изучал расположение противника глазами Скальда. Ворон кружил высоко над Булатниково, и через его глаза я видел всю диспозицию муромской армии как на ладони.