— Бейлики воюют друг с другом. Всегда воюют. Конья против Антальи, Анталья против Измира, Измир против всех. За торговые пути, за месторождения Реликтов, за старые обиды, — он криво усмехнулся. — Когда-то мы служили султану и были единым мечом империи. Теперь… теперь мы продаём этот меч тому, кто заплатит.

Чауш покачал головой, словно вспоминая что-то давнее:

— Мой дед рассказывал, как это началось. Последний султан ещё при его прадеде хотел объединить бейлики снова — и почти преуспел. А потом его отравили на собственной свадьбе. Наследники перегрызлись за трон, каждого поддерживал свой бейлик. Потом бей Коньи и бей Антальи чуть не заключили союз, но нашлись письма, из которых следовало, что один хочет убить другого. Оба письма оказались подделкой, но узнали об этом уже после войны, когда оба бея лежали в могилах. Потом был мир в Измире — и тоже сорвался: невесту нашли мёртвой накануне свадьбы, оба рода обвинили друг друга, — он пожал здоровым плечом. — Так всегда. Каждый раз, когда кто-то пытается собрать осколки воедино, что-то идёт не так. Отравленный кубок, кинжал в спину, вовремя сказанная ложь. Мой отец говорил: «Всевышний не хочет, чтобы империя возродилась». Может, он прав. А может, нам просто не везёт уже четыре сотни лет подряд.

Я слушал и что-то в его словах царапнуло мой разум. Много невезения для одного народа. Впрочем, сейчас было не время для размышлений о чужой истории.

— Не жалеешь?

— О чём жалеть? — чауш посмотрел на меня с неожиданной прямотой. — Империя пала задолго до моего рождения. Я не знал другой жизни. Кош — моя семья. Мы вместе едим, вместе молимся, вместе умираем. Имам читает нам Коран перед боем и хоронит павших по обряду. Это больше, чем есть у многих.

Я кивнул. В его словах не было горечи — только спокойная констатация факта. Профессионал, для которого война стала ремеслом, а боевые братья — единственной роднёй.

— А простые люди? Те, кто не в кошах?

Чауш помрачнел:

— Простым людям хуже. Беи дерут три шкуры на войну, Гули приходят с востока — каждый год всё больше, каждый год всё ближе к городам. В прошлом году Шайтан вывел орду прямо к стенам Коньи. Три деревни вырезали за одну ночь, пока коши успели собраться, — чауш помрачнел. — Хавасы забирают одарённых детей в медресе, не спрашивая согласия. Многие бегут — кто в Бастионы, кто в Европу, кто сюда, в ваши княжества, — он помолчал. — Мой младший брат хотел стать торговцем. Теперь он мёртв — попал под набег дели из соседнего бейлика. Эти твари, — чауш сплюнул, — не разбирают, кто враг, кто свой. Для них все — добыча.

— Что ещё скажешь про дели? Слышал, Терехов и их нанял.

В глазах чауша мелькнуло презрение:

— Дели — не воины. Презренные шакалы и безумцы, которые грабят мёртвых. Кровавый Полумесяц не работает рядом с ними. Требовали разных лагерей, — он сплюнул. — Они где-то восточнее. Князь наверняка использует их для… грязной работы.

— Что знаешь про туркменов и афганцев?

— Туркмены — степняки. Хорошие всадники, но недисциплинированны. Их купили обещанием щедрой добычи. Афганцы — горные стрелки, терпеливые и меткие. Воюют за деньги, но умело.

Я кивнул. Картина складывалась: пёстрая армия наёмников, не связанных ничем, кроме золота Терехова. Янычары презирают дели, дели ненавидят всех вокруг, туркмены и афганцы сами по себе. Координировать такое войско — всё равно что пасти стадо диких кошек.

— Благодарю за честность, — сказал я чаушу. — Раненых будут лечить наши целители. Когда война окончится, вас отпустят.

Янычар склонил голову — жест уважения к достойному противнику.

Я повернулся к Ленскому:

— Выступаем на рассвете. Если дадим им неделю, подступы к Мурому превратятся в ад.

Кабинет в Смоленском дворце погружался в мягкий полумрак. Илларион Фаддеевич Потёмкин сидел за массивным столом из морёного дуба, освещённым лишь настольной лампой с зелёным абажуром. Перед ним на экране проектора мерцали новостные заголовки, один крупнее другого.

«Владимирская армия пересекла границу Муромского княжества».

«Пограничная застава Кондряево пала за полчаса».

«Первая полномасштабная война между княжествами за столетие».

Последняя строка заставила князя потянуться к хрустальному графину с коньяком. Он налил янтарную жидкость в пузатый бокал, но пить не стал, просто держал в ладони, согревая и наблюдая, как играет свет в гранях стекла.

Целый век князья решали споры иначе — деньгами, браками, интригами, торговыми войнами и информационными кампаниями. Статус-кво и полная предсказуемость. Каждый знал своё место в сложной системе сдержек и противовесов, где любой агрессор мгновенно оказывался в изоляции, а его соседи объединялись против нарушителя спокойствия. Система работала не потому, что князья были миролюбивы, а потому, что война стала невыгодна. Всем.

Платонов разрушил всё одним решением.

И хуже всего — формально он действовал в рамках закона. Агрессивные действия агентов Терехова на его территории, покушение на союзника, похищение наследника московского князя. Casus belli безупречен. Никто не мог обвинить молодого владимирского выскочку в неспровоцированной агрессии. Но прецедент… прецедент был создан.

Магофон на столе завибрировал. Потёмкин взглянул на экран и нахмурился, увидев знакомое имя.

— Слушаю, — князь поднёс аппарат к уху.

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, — голос в трубке звучал мягко, почти задушевно. — Надеюсь, не отвлекаю от важных дел?

Потёмкин откинулся в кресле, машинально пригладив аккуратную бородку клинышком. Собеседник не представился, да и не требовалось. Они общались достаточно редко, чтобы каждый такой звонок имел под собой серьёзный повод.

— Полагаю, вы тоже следите за текущими… событиями?

— Слежу, — согласился собеседник. — И, признаться, испытываю определённое беспокойство. Платонов показал, что готов применять силу. Сегодня Муром, а завтра кто?

Смоленский князь сделал глоток коньяка, прежде чем ответить. Напиток обжёг горло приятным теплом.

— Как говорил Карамзин, история злопамятнее народа. Терехов проявил неосмотрительность в выборе методов. Когда заказываешь… нестандартные решения, следует позаботиться о том, чтобы концов не нашли.

— Безусловно, — в голосе собеседника не было и тени осуждения. — Терехов допустил ряд просчётов. Серьёзных просчётов. Но разве это меняет суть происходящего? Владимирский князь ведёт армию на столицу соседнего княжества. Шесть тысяч штыков, артиллерия, тяжёлая техника.

Потёмкин промолчал, ожидая продолжения.

— Представьте, что Платонов победит, причём победит быстро и убедительно, — продолжил голос в трубке, заполняя паузу. — Какой сигнал это пошлёт остальным?

— Что силовое урегулирование снова вошло в арсенал политических инструментов, — медленно произнёс негласный король над информационными потоками Содружества, привыкший скрывать за эвфемизмами правду. — Клаузевиц писал, что война есть продолжение политики иными средствами. Платонов, похоже, с ним согласен.

— Именно. Молодой князь очевидно уверен, что достаточно найти подходящий повод, а повод всегда можно найти или создать, и можно забрать то, что принадлежит соседу — земли, ресурсы, людей.

Князь поставил бокал на стол, чуть резче, чем собирался. Хрусталь звякнул о дерево.

— Не склонны ли вы к преувеличениям? Москва не допустит аннексии Мурома, будучи заинтересована в стабильности. Быть может, Голицын и обязан Платонову за спасение дочери и сына, но личная благодарность и политические интересы — разные категории. Если Платонов попытается проглотить Муром целиком, он может подавиться. Ведь Голицыну придётся выбирать между союзником и принципами, на которых держится весь порядок Содружества. А это выбор, который московский князь предпочёл бы не делать. Он всегда отличался благоразумием.

— Насчёт Москвы я бы не спешил с выводами, — возразил собеседник, и в его голосе впервые мелькнула сталь. — Но, так или иначе, что насчёт других? Щербатов наращивает армию. Шереметьев укрепляет границы. Даже Вадбольский, который обычно занят исключительно своими астраханскими делами, после весьма публичного визита к нему нашего молодого «друга» вдруг заинтересовался военными поставками. Все готовятся, Илларион Фаддеевич. Все понимают, что правила изменились.