Прямой вопрос — в её стиле. Засекина никогда не ходила вокруг да около, предпочитая резать правду-матку. Одна из черт, которые я в ней ценил.

— Нет, — ответил я столь же прямо. — Муром станет частью моих владений. Иначе через год здесь появится новый Терехов.

Княжна откинулась назад, скрестив руки на груди:

— Князья этого не простят. Сам же знаешь — больше ста лет никто не решался на такое. Последняя попытка аннексии закончилась для агрессора потерей половины армии и тремя десятилетиями экономического упадка.

— Потому что все считали войну невыгодной, — я отложил карту и встретил её взгляд. — Агрессор терял больше, чем приобретал.

— И что изменилось?

— Всё. Этот расчёт работает только при равных силах и старой тактике. При армиях, которые месяцами осаждают города, разоряя окрестности. При боярских дружинах, которые думают о трофеях больше, чем о победе.

Я встал и подошёл к пологу шатра, глядя на огни лагеря:

— Сегодня мы разгромили армию Терехова за один день. Завтра или послезавтра возьмём город — без длительной осады, без голода и эпидемий. Муромские бояре уже готовы сдаться в обмен на сохранение владений. Через месяц здесь будет работающая администрация, через три — нормальная жизнь.

Ярослава поднялась и встала рядом со мной. Её плечо почти касалось моего.

— Ты с самого начала этого хотел, — произнесла она негромко, и в её голосе звучало не осуждение, а какое-то новое понимание. — Помнишь наш разговор в Сергиевом Посаде? На смотровой площадке, после ужина?

Я помнил. Огни города внизу, её волосы, развевающиеся на ветру, и мой ответ на вопрос о будущем. «Я хочу объединить Содружество. Снова сделать из разрозненных княжеств единое государство».

— Ты тогда рассказал о своих планах объединить Содружество, — продолжила Засекина. — Я сказала, что почти верю в твой успех. Что в тебе есть что-то от Рюрика Великого. Тогда я думала, это просто… амбиции. Мечты о величии, как у половины молодых аристократов.

— А теперь?

Княжна повернулась ко мне, и расстояние между нами сократилось до нескольких дюймов:

— Теперь я вижу, что это план. Продуманный, последовательный, безжалостный план. Каждый твой шаг — Угрюм, Владимир, Гаврилов Посад, теперь Муром — ведёт к одной цели.

— Я хотел справедливости, — ответил я, и слова пришли сами, без расчёта и политической осторожности. — А справедливость требует не просто наказания виновного. Она требует устранения условий, которые его породили. Терехов — симптом. Болезнь глубже: раздробленность, слабость, бесконечные интриги князей, готовых продать соседа ради мимолётной выгоды. Пока это продолжается, будут появляться новые Тереховы, новые Сабуровы, новые узурпаторы и предатели.

Ярослава смотрела на меня долго, не отводя глаз. В её взгляде читалось то же выражение, что я видел тогда, в Сергиевом Посаде — странная смесь удивления, уважения и чего-то ещё, чему она сама, возможно, не могла дать названия.

— Знаешь, что меня зацепило сегодня? — произнесла она. — Не твоя магия. Юшков и Одинцов. Зелёные щенки, у которого за плечами гарнизонная служба да пара стычек, а у второго нет и этого. А сегодня один спас артиллерию, другой с дружками выбил снайперов на фланге.

— И?

— И они это сделали сами. Без приказа, без оглядки на старших. — Засекина чуть склонила голову. — Ты их не просто муштруешь. Ты учишь думать. Опасная привычка для подчинённых, между прочим.

— Зато полезная для тех, кто останется, когда меня не будет рядом.

Княжна невесело хмыкнула:

— Вот об этом и речь…

Её губы были тёплыми и слегка потрескавшимися от ветра. Поцелуй вышел коротким, мы оба слишком устали для большего, однако в нём было обещание. Обещание, что она останется рядом, когда я сделаю следующий шаг к своей цели.

Когда мы отстранились друг от друга, Ярослава усмехнулась:

— Империя, значит. Ладно. Звучит лучше, чем «банда головорезов под командованием безземельной княжны».

На этой ноте мы и отправились спать.

Утро началось с холодного тумана, ползущего по полю между догорающими кострами. Я стоял у входа в шатёр, разглядывая очертания далёких муромских стен на горизонте, когда магофон завибрировал. Входящий вызов и имя абонента заставило меня нахмуриться. Святослав Волков. Двоюродный брат не стал бы звонить в такой час без веской причины, особенно зная, что у меня тут происходит.

— Слушаю.

— Прохор, — голос Святослава звучал напряжённо, без обычной лёгкости. — Извини, что отвлекаю от войны. Знаю, у тебя там дел по горло и всё такое, но у меня дурные вести.

— Тебя опять взяли в заложники? — с иронией в голосе первым делом уточнил я.

Возможно вопрос прозвучал резче, чем следовало, однако Святослав уже дважды оказывался в руках людей, желавших на меня надавить. В первый раз его схватили бандиты по приказу ректора Горевского, во второй — боевики Волкодава. Закономерность прослеживалась неприятная.

— Нет-нет, — торопливо ответил кузен. — Мы все в Москве. Когда стало ясно, что дело идёт к войне, отец решил, что семье лучше пересидеть вдали от Мурома. Продал часть товара, закрыл автосалон на неопределённый срок, вывез мать и сестру.

— Разумно.

— Отец всегда отличался практичностью, — в голосе журналиста прозвучала горькая нотка. — Терехов его никогда не жаловал, а теперь и вовсе… Помнит, скотина, что мы твои родственники по материнской линии. Оставаться было опасно.

Я позволил себе короткий вздох облегчения. Одной заботой меньше. Война и без того создавала достаточно уязвимых мест, чтобы добавлять к ним семью, которую я едва знал, но за которую чувствовал ответственность.

— Тогда что за дурные вести?

Святослав помолчал секунду, собираясь с мыслями. Я слышал его дыхание в трубке, чуть более частое, чем обычно.

— Я отслеживал реакцию Эфирнета на войну, — начал он, и голос его приобрёл деловые интонации профессионального расследователя. — Волновался за тебя, хотел понять, как общество воспринимает происходящее. Новости о победе у Кондряево пошли почти сразу.

— И?

— Первые часы отклики были смешанными. Кто-то одобрял, кто-то осуждал — обычная картина. Большинство комментаторов не определились с позицией. — Журналист сделал паузу. — А потом начался настоящий шторм.

Я отошёл от входа в шатёр, давая Ярославе возможность выйти. Княжна, заметив серьёзность моего разговора, кивнула и направилась к своим людям, благоразумно не задавая вопросов. Шум просыпающегося лагеря служил фоном для неприятного разговора.

— Какого рода шторм?

— Ключевой нарратив, который сейчас доминирует в Эфирнете, — продолжил Святослав, — звучит так: впервые за столетие между княжествами началась полномасштабная война. Не пограничная стычка. Не «полицейская операция». Настоящая война с артиллерией, регулярными войсками и тысячами убитых.

— Ну пока что не тысячами, а так это правда, — заметил я ровным тоном.

— Правда, которую используют против тебя. Волна негатива нарастала весь вчерашний день с пугающей скоростью, — голос кузена приобрёл профессиональную отстранённость человека, излагающего факты. — Статьи в крупных изданиях появились почти одновременно. «Владимирский тиран», «Новый завоеватель», «Угроза стабильности Содружества». Комментарии под каждой новостью — тысячи аккаунтов с одинаковыми тезисами. Аналитические материалы, написанные слишком быстро, словно заготовленные заранее.

Я прислонился спиной к столбу шатра, обдумывая услышанное. Информационные войны существовали и в моё время — тысячу лет назад скальды, менестрели и глашатаи формировали общественное мнение не менее эффективно, чем современный Эфирнет. Технологии менялись, суть оставалась прежней.

— Хештеги? — уточнил я, вспомнив местный термин для маркировки сообщений.

— «Остановить Платонова» и «Защитим Содружество» в трендах. — Святослав хмыкнул невесело. — Я заметил паттерн, Прохор. Статьи в разных изданиях — словно написаны под копирку. Все продвигают один и тот же посыл, используют одинаковые формулировки: «нарушение баланса сил», «имперские амбиции», «сегодня Муром — завтра кто?».