Знакомая тактика. Когда враг не мог победить на поле боя, он пытался победить в умах. Терехову подобная кампания уже не поможет — его армия разгромлена, город вот-вот падёт. А значит, за этим стояли другие игроки, преследующие собственные цели.

— Это всё?

— Нет. Есть интересные исторические параллели, — оживился журналист. — Несколько материалов напоминают о давних войнах между княжествами. О том, как агрессоры неизменно терпели поражение, истощались финансово и ресурсно, теряли троны. Вывод один: разжигателям войн не место в Содружестве.

— Удобная риторика для тех, кто сам предпочитает воевать чужими руками.

— Именно. Забавно, что один комментарий выбился из общего хора. — В голосе Святослава мелькнула усмешка. — Кто-то написал: «Платонов уже показал, что умеет делать невозможное». Тысяча лайков и репостов за несколько часов.

Я позволил себе мрачную улыбку. Хоть кто-то сохранял трезвость суждений.

— Что ещё?

— Источники «утечек». — Тон кузена посерьёзнел. — Якобы из твоего окружения. Публикуют «секретные планы» по захвату соседних княжеств, начиная от Ярославля и заканчивая Рязанью. Один писака вообще поднял истерику, что ты намерен аннексировать Астрахань. Поэтому, мол, и летал туда на этом своём «драконе» — выдвигал ультиматум Вадбольскому. Фальшивка, конечно, причём грубая, однако убедительная для тех, кто хочет поверить.

Я стиснул челюсти. Подобные методы вызывали у меня брезгливость, сродни той, что испытываешь при виде крысы в амбаре. Тварь мелкая, но способная испортить весь урожай, если дать ей волю.

— Ты начал расследование.

Это был не вопрос. Святослав не был бы Святославом, если бы просто наблюдал за происходящим.

— Разумеется, — журналист помолчал, словно сверяясь с записями. — Часть денег на продвижение негативных материалов прослеживается до Смоленска. Суворин — пёс Потёмкина. Его почерк я узнаю с закрытыми глазами.

— Ожидаемо.

Смоленский медиамагнат уже пытался меня вербовать, а когда получил отказ, наверняка затаил обиду. Потёмкин же всегда играл на несколько шагов вперёд, используя любую ситуацию для укрепления собственных позиций.

Я задумался, глядя на рассветное небо над лагерем. Дым от костров поднимался вертикально — ветра почти не было. День обещал быть погожим, хорошим для марша на Муром. Вот только война на поле боя оказывалась лишь частью противостояния.

— Если за тебя возьмутся всерьёз… — Святослав запнулся, подбирая слова. — Репутацию можно обрушить так, что с тобой никто не захочет иметь дела. Ни торговцы, ни союзники, ни наёмники. Видел такое не раз. Человека превращают в изгоя, после чего остаётся только бежать или умирать.

— Я в курсе.

Медиамагнат Суворин рассказывал мне историю некоего Павла Ягужинского, советника рязанского князя, уничтоженного синхронной информационной кампанией. Тот покончил с собой после начала травли. Предупреждение было весьма недвусмысленным.

— Прохор, я серьёзно. — Голос кузена дрогнул от искреннего беспокойства. — Ты мой родственник, пусть и дальний. Мне не всё равно, что с тобой будет.

Признаться, его тревога тронула меня. Святослав рисковал ради меня уже не раз — проникал в логово «Фонда Добродетели», собирал компромат на Горевского, едва не погиб от рук похитителей. Верность заслуживала ответной честности.

— Ценю твоё беспокойство, — произнёс я, тщательно взвешивая слова. — Угроза реальна, я понимаю это. Информационная война — не моя стихия.

— И что ты собираешься делать?

Я позволил себе короткую усмешку:

— Не таким тварям хребты ломал. Справлюсь и с этими.

— Легко сказать.

— Свяжусь с Коршуновым, — добавил я уже серьёзнее. — Пусть поднимет свои контакты, выяснит, кто именно стоит за вторым следом. Информация — его профиль.

— Хорошо. — Святослав слегка расслабился, услышав, что я не отмахиваюсь от проблемы. — Я продолжу копать со своей стороны. Если найду что-то существенное — сразу сообщу.

— Береги себя. И передай дяде, что я помню о семье.

— Передам.

Связь оборвалась, оставив меня наедине с утренним туманом и невесёлыми мыслями. Муром всё ещё ждал своего часа, город Терехова лежал в двадцати километрах отсюда, практически беззащитный. Военная победа была близка, почти неизбежна.

Вот только победа на поле боя значила всё меньше, если враги собирались уничтожить меня иным способом.

Кабинет князя Оболенского имел высокие окна, выходящие на центральную площадь города. Полина прошла мимо двух гвардейцев, застывших у дверей, и оказалась в просторном помещении, нервно стискивая зажатый в руках платок.

Матвей Филатович поднялся ей навстречу из-за письменного стола, заваленного бумагами и свитками. Высокий, крепко сложенный мужчина лет сорока пяти, с проседью в густых тёмных волосах и аккуратно подстриженной бородой, он излучал ту спокойную уверенность, которая свойственна людям, привыкшим повелевать. Умные карие глаза смотрели на Полину с родственной теплотой.

— Полина, — князь указал на кресло у камина. — Рад видеть тебя в добром здравии. Садись, прошу.

Девушка опустилась в кресло, стиснув пальцы на коленях. Она репетировала этот разговор всю дорогу от Угрюма до Сергиева Посада, прокручивая в голове аргументы, подбирая слова. Теперь же, оказавшись лицом к лицу с двоюродным братом матери, почувствовала, как тщательно выстроенная речь рассыпается, словно песочный замок под волной.

— Ваша Светлость, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я хотела поблагодарить вас. За маму. За то, что взяли её под опеку, обеспечили достойное содержание в лечебнице…

Оболенский слегка поморщился и поднял руку:

— Полина, мы родственники. Называй меня по имени, когда мы наедине. И Лидия — моя кузина, я не мог поступить иначе.

Девушка кивнула, ощущая, как к горлу подступает комок. Она помнила мать в ледяной тюрьме, которую сама же и создала. Помнила безумный взгляд и крики о демонах. Помнила короткий миг просветления, когда Лидия назвала её «Полли» — так, как звала в детстве.

— Матвей Филатович, — Полина подалась вперёд, — я была у неё. Недавно, перед войной. И я… я нашла причину.

Князь, собиравшийся встать, замер на полпути:

— Причину?

— Её безумия. Это не душевная болезнь, не одержимость, не проклятие. — Белозёрова сглотнула, собираясь с духом. — Я провела целительское сканирование. Тщательное, глубокое. В лобных долях её мозга есть уплотнение. Опухоль размером с лесной орех, которая медленно растёт и давит на окружающие ткани.

Оболенский медленно опустился в кресло, не сводя с неё глаз. На его властном лице отразилось удивление, смешанное с долей скепсиса.

— Опухоль, — повторил он задумчиво. — И ты полагаешь, что это объясняет…

— Я консультировалась с доктором Альбинони, — торопливо добавила Полина, уловив его сомнение. — Он считает, что опухоль могла повлиять на её поведение. Это не доказанный факт, но… — Девушка подалась вперёд, стараясь подобрать правильные слова. — Матвей Филатович, лобные доли отвечают за самоконтроль. За способность сдерживать импульсы, оценивать последствия своих поступков. Когда что-то давит на эту область, человек меняется. Утрачивает… тормоза, если угодно. Становится импульсивным, агрессивным. Или наоборот — апатичным. Отдельные черты характера усиливаются до неузнаваемости.

Она видела, как князь слушает, как его скепсис постепенно сменяется чем-то иным.

— Самое страшное, — голос Полины дрогнул, — человек сам не осознаёт, что изменился. Для него всё нормально. Это окружающие видят, как близкий превращается в кого-то чужого, — она сглотнула комок в горле. — Мама всегда была… требовательной. Властной. Это правда. Однако опухоль могла взять эти черты и довести до крайности. Убрать всё, что её сдерживало. Всю доброту, всю любовь, оставив только…

— Только одержимость контролем, — тихо закончил Оболенский. На его лице отразилось что-то похожее на боль. — Значит, всё это время…