— Она была больна. Физически больна. — Полина почувствовала, как глаза защипало от непрошеных слёз, и сердито моргнула, отгоняя их. — Не злая, не сумасшедшая — больна. И я подумала… Ваш Талант, Матвей Филатович. Вы один из сильнейших целителей Содружества. Вы можете регенерировать что угодно, я слышала истории — как вы отращивали конечности, восстанавливали органы после смертельных ранений. Если кто и способен её исцелить — то только вы.

Надежда в её голосе была почти осязаемой, и Полина ненавидела себя за эту уязвимость, за то, как отчаянно цеплялась за соломинку. Оболенский молчал, глядя в окно, и его молчание становилось всё тяжелее с каждой секундой.

— Полина, — наконец произнёс он, и в его голосе звучала непривычная мягкость. — Я бы отдал многое, чтобы сказать тебе «да». Лидия — моя кровь. Я помню её другой, до всего этого. Весёлой, острой на язык, немного взбалмошной, но доброй. Когда её поведение начало меняться, я… — князь потёр переносицу, — … я списал всё на испортившийся характер. Решил, что она просто стала капризной и властной с годами. Не присмотрелся.

Он поднял взгляд на Полину, и девушка увидела в его глазах сожаление:

— Мой Талант — регенерация тканей. Восстановление повреждённого. Я могу заживить рану, срастить кость, вырастить новую руку взамен отрубленной. Вернуть к жизни орган, разорванный осколком или клыком Бездушного.

— Тогда почему…

— Опухоль — это не повреждение, — мягко перебил Оболенский. — Это разрастание собственных тканей организма. Клетки, которые решили делиться бесконтрольно, игнорируя сигналы тела. Если я направлю целительную энергию в мозг Лидии, опухоль получит подпитку наравне со здоровыми тканями. И вырастет. Станет больше, опаснее. Я не вылечу её — я убью.

Полину, словно окатили ведром ледяной воды. Она открыла рот, чтобы возразить, и закрыла снова, не найдя слов.

— Я могу заставить тело исцелять себя, — продолжил князь, — но не могу заставить его атаковать часть самого себя. Это за пределами моего Таланта.

Полина стиснула подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Где-то в глубине души она боялась, что услышит нечто подобное. Альбинони предупреждал её о сложности случая, о том, что стандартные методы не подойдут. И всё же слышать это оказалось невыносимо тяжело.

— Тогда что делать? — её голос прозвучал хрипло. — Должен быть способ спасти её.

Оболенский встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.

— Способы есть, но ни один из них не прост. — Он остановился у окна, глядя на голые ветви деревьев в саду. — Нужна не регенерация, а резекция. Точечное уничтожение магией или хирургическое удаление опухоли. Проблема в том, что нейрохирургия в Содружестве развита крайне слабо. Мозг слишком сложен, слишком много рисков. Один неверный разрез — и пациент останется овощем или умрёт на столе.

— А магическое целительство?

— Работает по принципу «направь целебную энергию — тело восстановится само», — государь покачал головой. — Здесь же нужен противоположный подход. Контролируемое разрушение. К тому же мы даже не знаем, доброкачественная это опухоль или злокачественная. От этого зависит вся тактика.

Полина вспомнила слова Альбинони, сказанные тем же ровным тоном учёного, излагающего неприятные факты. Итальянец честно признался, что не имеет нужной квалификации для подобной операции.

— Есть ли в Содружестве кто-то, кто мог бы…

— Возможно. — Оболенский повернулся к ней. — Мне нужно подумать, задействовать связи. Есть несколько направлений. Во-первых, целитель с даром деструкции — редкость, почти оксюморон, но такие существуют. Некроманты с целительским уклоном, способные убивать отдельные клетки, не затрагивая здоровые ткани.

— Некроманты? — Полина невольно поёжилась.

— Не те, о которых рассказывают страшилки, — усмехнулся князь. — Маги смерти бывают разными. Во-вторых, хирург с нужными навыками. В Европейских Бастионах медицина развита иначе, там есть области, где на инструменты полагаются больше, чем на магию. Возможно, кто-то из тамошних специалистов…

Он помолчал, барабаня пальцами по подоконнику.

— В-третьих, алхимический подход. Состав, который воздействует только на аномальные клетки, оставляя здоровые нетронутыми. Рискованно, экспериментально, но теоретически возможно. После любого из этих вмешательств мой дар пригодится — для заживления последствий операции.

— Вы поможете? — Полина поднялась с кресла, глядя на князя снизу вверх. — Пожалуйста, Матвей Филатович. Я знаю, что прошу многого, что у вас тысяча других забот…

Оболенский положил руку ей на плечо:

— И ты, и Лидия — моя семья. Я сделаю всё, что в моих силах, — его взгляд стал серьёзным. — У меня есть одна идея, кое-кто на примете. Однако должен предупредить: начавшаяся война всё усложняет. Передвижение ограничено, многие контакты оборвались. Поиск займёт время.

Полина кивнула, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования. Быстрого решения не будет. Чуда не случится. Мать останется в лечебнице, запертая в собственном разрушающемся разуме, пока где-то далеко люди будут искать способ её спасти.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что не отказали сразу.

— Благодари, когда найдём решение, — князь отступил на шаг. — А пока возвращайся к своим обязанностям. Молодому князю нужны толковые люди, особенно сейчас.

Полина сделала реверанс и вышла из кабинета, чувствуя тяжесть в груди. Надежда на быстрое исцеление рухнула, рассыпавшись осколками у её ног. Оставалась только упрямая вера в то, что способ существует, и готовность ждать столько, сколько потребуется.

Коршунов связался со мной через полчаса после разговора со Святославом. Я как раз успел умыться, перекусить и отдать первые распоряжения по подготовке к маршу на Муром.

— Прохор Игнатич, — голос начальника разведки звучал собранно, без обычных колоритных присказок, что само по себе говорило о серьёзности ситуации. — Получил информацию от Волкова и провёл собственный анализ. Чую запах подгоревшей каши, и каша эта горит знатно. Аж шкворчит.

— Докладывай.

Родион помолчал секунду, видимо, сверяясь с записями:

— Гипотеза Святослава подтвердилась. Это не стихийное недовольство, Ваша Светлость. Кто-то вложил в желаемый результат серьёзные деньги. Масштаб координации… — он хмыкнул с мрачным уважением профессионала, оценившего работу коллег, — впечатляет даже меня.

— Конкретнее.

— Так точно. Подготовил подборку материалов, сейчас сброшу на ваш магофон.

Экран мигнул, принимая файлы. Я пролистал заголовки, и с каждым новым ощущал, как внутри нарастает холодная злость. «Владимирский тиран запалил костёр войны». «Платонов — новый Чингисхан». «Война возвращается в Содружество». «Эпоха стабильности заканчивается».

Последний заголовок и вовсе вызвал у меня невольный смешок. Местная «стабильность» напоминала мне пожар в борделе: все бегают, кричат, тащат что плохо лежит, кто-то уже выпрыгивает из окон, а хозяйка заведения стоит посреди дыма и уверяет клиентов, что всё под контролем и девочки сейчас вернутся к работе. Князья столетиями резали друг друга чужими руками, травили конкурентов, похищали людей для экспериментов, продавали детей и называли это «балансом сил». Я же, осмелившийся открыто наказать преступника, пославшего в мой город убийц, внезапно оказался угрозой устоявшемуся порядку. Воистину, нет большего греха, чем назвать вещи своими именами.

Статьи сопровождались специально подобранными фотографиями: я на фоне горящих зданий, я с мечом в руке, я в окружении вооружённых солдат. Ни одного снимка, где я подписываю договоры, открываю школы или улыбаюсь.

— Отдельным блоком идут призывы к «коллективному ответу», — комментировал Коршунов, пока я листал, — мол, если не остановить сейчас, потом будет поздно.

— Потёмкин? — уточнил я, хотя ответ был очевиден.

— Частично, — Родион понизил голос. — Суворинские уши торчат из каждой третьей статьи. Ядрёна-матрёна, мужик работает быстро, этого не отнять. Однако есть и другой след, который теряется в лабиринте подставных контор. Кто-то ещё участвует, и этот кто-то не хочет светиться. Пока не могу сказать точно, куда он ведёт, но это не Смоленск.