— Впрочем, — добавил Голицын, словно прочитав мои мысли, — это касается только наших компаний. Иностранцы… тут я бессилен.

— Знаю, — кивнул я. — У Терехова уже есть восточные наёмники.

Брови московского князя поползли вверх.

— Откуда информация?

— Мои люди взяли пленного при освобождении Мирона. Кроме того, трое османов участвовали в сражении за поместье. Они мертвы.

Голицын задумчиво выпустил ещё одну струю дыма. Его лицо приняло знакомое выражение — выражение человека, который просчитывает варианты на несколько ходов вперёд.

— Османские янычары — серьёзные противники, — сказал он наконец. — Дисциплинированные, профессиональные, с кодексом чести. Хавасы ещё опаснее, если дать им время подготовить ритуалы.

— Учту и не дам.

Московский князь посмотрел на меня долгим взглядом, потом медленно кивнул.

— Верю. После того, что ты сделал с армией Сабурова и Гавриловым Посадом… да, верю.

Он помолчал, затягиваясь трубкой, потом добавил тише:

— Прохор, я не забуду того, что ты сделал для моей семьи. Ни Василису, ни Мирона. Когда-нибудь я найду способ отплатить по-настоящему.

— Сначала закончим с Тереховым, — ответил я. — Потом будем считать долги.

Голицын кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — не то искусственное почтение, которое аристократы демонстрируют друг другу на приёмах, а подлинное признание равного.

— Удачи, Твоя Светлость. И… — он запнулся на мгновение, — передай Мирону, что папа скоро приедет.

Экран погас, оставив меня наедине с мыслями.

Поддержка Москвы была ограниченной, но существенной: вооружение и техника по себестоимости, блокада местных наёмников. Учитывая, что именно Бастионы производят всё высокотехнологичное оружие и технику, это была весомая помощь — просто неявная. И эта блокада уже нанесла удар по Терехову: она вынудила муромского князя обратиться к дорогим иностранцам, которых не получится нанять в том же объёме, что и местных. Голицын ударил первым — просто не военным способом, а экономическим и логистическим.

Остальное придётся делать самому. Впрочем, я понимал Голицына лучше, чем он, вероятно, думал.

Как отец он хотел лично разорвать Терехова на куски — я видел это в его глазах, в побелевших пальцах, сжимавших трубку. Но как правитель он не мог рисковать Бастионом и сотнями тысяч подданных ради личной мести. Это трагедия власти — иметь силу, но не иметь права свободно её использовать. Именно об этом Голицын годами твердил Василисе: личные желания мало что значат в масштабах престола, нужно думать об ответственности, а не о мечтах. Девочка злилась, не понимала, считала отца холодным и расчётливым. А он просто слишком хорошо знал цену необдуманных решений.

Соглашение между Бастионами существовало не ради мифической высшей справедливости, а ради сохранения баланса сил. Бастионы были сверхдержавами этого мира, и если один из них начнёт напрямую вмешиваться в войны княжеств, другие воспримут это как угрозу себе. Сегодня Москва «справедливо» атакует Муром за похищение княжича, завтра — «справедливо» присоединяет какое-нибудь княжество поменьше, послезавтра — подбирается к границам других Бастионов. Поэтому все они договорились: нарушитель получает коалицию против себя. Речь шла не о морали — о выживании всей системы.

Впрочем, была и другая причина, по которой московский князь доверил войну мне. После исчезновения дочери Голицын в ярости разогнал значительную часть своей разведки и личной охраны. Его люди не смогли найти наследницу, и князь счёл это непростительным провалом. После того как яд перестал отравлять его разум, он начал восстанавливать утраченные структуры, но это требовало времени.

А я за это время показал себя. За год практически уничтожил Гильдию Целителей, разгромил армию Сабурова, занял Владимир, зачистил Гаврилов Посад. Дмитрий Валерьянович был достаточно умён, чтобы оценить компетентность, и достаточно прагматичен, чтобы её использовать.

Зачем Москве вмешиваться напрямую, рискуя нарушить соглашение между Бастионами, когда союзник уже ведёт войну? Голицын знал мой характер: я не остановлюсь, пока Терехов не ответит за всё. Знал и моё отношение к Василисе, а значит, понимал, что я замотивирован довести дело до конца. Нет такого варианта, при котором муромский князь переживёт этот год.

Уж я об этом позабочусь.

Военный плац Владимира раскинулся передо мной морем людей, металла и знамён. Солнце поднималось над городскими стенами, заливая площадь тёплым светом, и в косых обжигающих лучах июньского солнца тысяча солдат первого полка стояли в безупречном строю — лишь половина от общего числа, расквартированного в городе. Остальные пять тысяч ждали в казармах и на постоялых дворах, готовые выступить по первому приказу.

Я медленно прошёлся вдоль шеренг, оценивая выправку и снаряжение. Летняя полевая камуфляжная форма, разгрузки с подсумками поверх бронежилетов, автоматы Вихрь на груди. На многих виднелись защитные амулеты на шеях и запястьях, способные остановить один-два патрона, стандартная практика для армейских подразделений. Когда от такого амулета зависит твоя жизнь, экономить не будешь. Гарнизоны из пограничных крепостей прибыли вовремя, и теперь три полных полка составляли костяк моей армии. Шесть тысяч штыков, тридцать орудий, сотни единиц транспорта — внушительная сила по меркам Содружества.

Но истинной жемчужиной была угрюмская гвардия.

Девяносто человек стояли отдельной колонной, и даже на фоне регулярных войск они выглядели иначе. Доспехи из Сумеречной стали поглощали свет, превращая каждого бойца в живую тень. Особенно выделялась дюжина пулемётчиков в глухой тяжёлой броне — Дмитрий Ермаков и Игнат Молотов возвышались над остальными, как башни среди домов. Их латы закрывали тело полностью, оставляя лишь узкие прорези для глаз. Со стороны они выглядели угрожающе — казалось, под бронёй не люди, а древние големы, пробудившиеся для войны.

Контраст между моими гвардейцами и обычными солдатами был разительным. Там, где владимирская пехота полагалась на численность и огневую мощь, угрюмцы делали ставку на качество. Каждый из них стоил десятка обычных бойцов, и каждый знал это.

Дальше располагалось боярское ополчение — пёстрая мозаика родовых гербов и знамён. Здесь картина была сложнее.

При Сабурове сбор ополчения превратился в фарс. Бояре выставляли кого попало, лишь бы формально выполнить обязательства: престарелых дядек с ржавыми клинками, необученных племянников, слуг в наспех перешитых доспехах. Многие и вовсе откупались или присылали пустые обещания. Результат был закономерен — армия узурпатора развалилась при первом же столкновении с настоящим противником.

Сейчас ситуация изменилась. Откликнулось почти 300 человек, втрое больше людей, чем я рассчитывал, учитывая их прошлые потери. Младшие сыновья знатных родов, опытные дружинники, небольшое количество боевых магов с реальным опытом — те, кто продавал свои услуги ратным компания. Все они стояли сейчас на плацу, готовые к походу.

Победа над Сабуровым, разгром Гильдии Целителей, освобождение Гаврилова Посада — всё это работало на меня лучше любых приказов. Люди хотели служить победителю, потому что воображали себя частью его побед, мечтали о трофеях и славе, которая достанется и им. Я не питал иллюзий насчёт природы этой лояльности — начни я проигрывать, и половина этих добровольцев растворится быстрее утреннего тумана. Но пока удача была на моей стороне, недостатка в желающих не наблюдалось.

Увы, проблемы также возникали. Некоторые рода прислали меньше положенного, ссылаясь на «временные затруднения». Другие пытались выторговать особые условия службы. Третьи до последнего надеялись, что война обойдётся без них. Пришлось напомнить кое-кому, что невыполнение вассальных обязательств влечёт вполне конкретные последствия.

Я остановился перед строем бояр, и в этот момент из рядов выступил грузный мужчина в не шибко богатом обмундировании. Мстиславский. Захудалый род, потерявший влияние ещё при Веретинском. На выборах князя этот деятель выдвинул свою кандидатуру на престол после пьяного спора в ресторане — всерьёз его никто не воспринимал. Позже в ходе аудитов он был пойман за руку на получении взяток и первым сломался под давлением амнистии, вернув украденные средства и получив условный срок.