— Ваша Светлость, — боярин изобразил подобострастный поклон. — Позвольте узнать, почему мои люди распределены по армейским ротам, а не находятся под моим командованием? Мой род триста лет водил своих людей в бой!

Я посмотрел на него так, как смотрят на насекомое, случайно залетевшее в тронный зал. Учитывая всё им содеянное, наглости этому человеку было не занимать.

— Триста лет? — переспросил я ровным голосом. — И много ли славных побед одержал ваш род за эти три века, Ваше Благородие?

Мстиславский покраснел, но промолчал. Ответить ему было нечего — его предки не отличились ничем, кроме поразительного умения выживать в передрягах, обычно за счёт того, что держались подальше от любых сражений. То медвежья болезнь прихватит накануне похода, то лошадь захромает в самый неподходящий момент, то срочные дела в поместье требуют немедленного присутствия главы рода. Семейная традиция, передававшаяся из поколения в поколение.

— В моей армии единое командование, — продолжил я. — Бояре-маги распределяются по подразделениям как усиление. Каждый знает свою роль, каждый подчиняется офицеру. Это не обсуждается.

— Но мой пра-прадед командовал собственной дружиной ещё при…

— Ваш уважаемый предок, — я чуть повысил голос, и Мстиславский осёкся, — если мне не изменяет память, прославился тем, что во время Владимирской смуты умудрился трижды сменить сторону и ни разу не обнажить меч. Талант, безусловно. Но не тот, который нужен мне на войне.

Я видел, как армия Сабурова развалилась из-за этого бардака — каждый боярин со своими людьми, своим командованием, своими целями. Наёмники тянули в одну сторону, дворяне — в другую, гвардия металась между ними, как обгадившийся пёс, а отряд Гильдии Целителей презирал вообще всех, самостоятельно играя на скрипке. Координации никакой, приказы не выполнялись, отступление превращалось в бегство. Такого у меня не будет.

— У вас есть выбор, Алексей Петрович, — закончил я. — Подчиняетесь единому командованию — получаете жалование и долю в трофеях. Отказываетесь — остаётесь дома без того и другого.

Мстиславский побледнел. Для захудалого рода это был ощутимый удар по финансам. Сжав зубы, дворянин, склонил голову и отступил в строй. Он всё понял.

После смотра я направился к обозам. Здесь кипела работа — солдаты грузили ящики с боеприпасами, укрывали брезентом мешки с провиантом, проверяли упряжь лошадей. Еды хватит на месяц кампании, артиллерийских снарядов — на несколько крупных сражений, медикаментов — на развёртывание полноценного полевого госпиталя.

Отдельно стояла техника из Москвы — результат договорённости с Голицыным. Дюжина новеньких грузовиков, два БМП и четыре БТРа, все по себестоимости, что снизило их цену почти вдвое. Князь сдержал слово.

Мануфактуры Угрюма продолжали работать в три смены, и поток снаряжения не прекращался. Офицерские клинки из Сумеречной стали, бронепластины для бронежилетов, патроны, гранаты — всё это текло к армии непрерывным потоком. Впервые за долгое время Владимирское княжество выходило на войну полностью укомплектованным.

Ко мне подошёл офицер из штаба.

— Ваша Светлость, к вам посетитель. Граф Арсений Воронцов просит аудиенции.

Я обернулся. У края плаца стоял худощавый мужчина лет сорока с тёмными волосами — младший брат покойного Харитона. Человек, потерявший двух сыновей, отца и старшего брата из-за конфликта со мной. Человек, который на моей коронации публично отказался поддерживать месть и признал мою власть.

Я жестом подозвал его.

— Ваше Сиятельство, чем обязан?

Воронцов подошёл ближе. Он заметно изменился с нашей последней встречи — исчезли тёмные круги под глазами, плечи больше не сутулились, в движениях появилась уверенность. Время делало своё дело, затягивая душевные раны. В его глазах я увидел не злобу и не страх, а нечто похожее на решимость.

— Ваша Светлость, — он склонил голову, — я хочу присоединиться к походу.

Я молча смотрел на него, ожидая продолжения.

— Мой отец погиб в походе на Угрюм, — голос Воронцова был тихим, но твёрдым. — Мой брат пытался вас отравить и заплатил за это. Мои сыновья… — он запнулся. — Мои сыновья сделали выбор, за который поплатились. Род Воронцовых запятнан. Я хочу это исправить.

Он не сказал «смыть позор кровью врагов» или «доказать верность». Просто — исправить. Восстановить то, что можно восстановить. Начать заново.

Я смотрел на него долго, оценивая. Воронцов не отводил взгляда.

— Вы понимаете, — произнёс я наконец, — что в этом походе вам не будет поблажек? Никаких особых условий для представителя древнего рода.

— Понимаю, Ваша Светлость.

— И что многие будут смотреть на вас с подозрением?

— Знаю.

Я кивнул.

— Хорошо. Явитесь к полковнику Ленскому, он определит вас в одну из рот.

Воронцов вновь поклонился и отошёл. Я проводил его взглядом. Время покажет, искренен ли он, но шанс он заслужил.

Вечером накануне, в Угрюме, я собрал штабное совещание. Буйносов-Ростовский, Ленский и Федот склонились над картой, разложенной на столе.

— Направление главного удара — через пограничное Кондряево на Муром, — я провёл пальцем по карте. — Там нас скорее всего будут ждать укреплённые позиции и первое боестолкновение, после этого двигаемся к городу. Место для решающего сражения будем выбирать в зависимости от складывающейся обстановки.

— Полномасштабная кампания, — Буйносов-Ростовский покачал головой. Широкоплечий генерал с аккуратной бородкой изучал карту с таким напряжением, что брови сошлись к переносице. — Давно такого не было в Содружестве, князь.

— Традиции существуют до тех пор, пока их не нарушают, — я пожал плечами.

— У Терехова османские наёмники, — напомнил Ленский.

— Верно, держим это в уме, — кивнул я. — Янычары опасны в ближнем бою, хавасам нужно время на ритуалы. Значит, бьём быстро, не даём закрепиться. Стремительность, координация, магическая поддержка на каждом уровне.

Федот молча слушал, изредка делая пометки. Командир моей гвардии уже знал свою роль — быть остриём копья там, где понадобится прорыв.

— Выступаем через два дня, — тогда подвёл я итог. — Время на концентрацию сил. Вопросы?

Вопросов не было.

Теперь, стоя на владимирском плацу и глядя на собранную армию, я знал чётко: всё, что могли, мы сделали — командиры назначены, план определён, люди готовы.

Когда смотр подошёл к концу, я поднялся на деревянный помост. Все от седых армейских ветеранов до безусых знатных ополченцев смотрели на меня.

Рядом с помостом стояла Ярослава в боевом облачении, медно-рыжая коса лежала на плече. Её «Северные Волки» вошли в состав авангарда Ленского. Наёмничья компания невесты формально сохраняла независимость, но на деле давно стала частью моей военной машины.

Я оглядел строй и заговорил — без крика, но так, чтобы слышали все:

— Князь Терехов объявил нам войну. Не словами — делами. Он прислал убийц в нашу столицу. Взорвал академию, где учились наши дети и братья. Заложил бомбу в зале Боярской думы. Похитил шестилетнего мальчика, чтобы шантажировать его отца.

Я сделал паузу. По рядам прошёл глухой ропот. История с Мироном Голицыным уже разлетелась по всему Содружеству — московский князь публично поблагодарил меня за спасение сына, и скрывать это больше не было смысла.

— Мы ответим так, как отвечают на удар — ударом. Не интригами, не переговорами. Сталью и огнём.

Я обвёл взглядом шеренги. Единая полевая форма, одинаковые разгрузки, стандартное вооружение. На шеях офицеров тускло поблёскивали амулеты связи — каждый командир роты мог мгновенно получить приказ от командира батальона, тот — от полковника, полковник — от генерала. Никакой путаницы, никаких гонцов, теряющихся в дыму сражения.

Это была армия нового типа. Не пёстрое сборище боярских дружин, где каждый тянет в свою сторону. Не толпа наёмников, готовых разбежаться при первой неудаче. Единый организм с чёткой структурой командования, где приказ сверху доходит до последнего солдата за секунды.