— Ваша Светлость, — Ермаков подошёл, ведя за собой человека со связанными руками, — пленный боярин. Сам сдался, просит аудиенции.

Я окинул взглядом пленника. Мужчина лет сорока, дородный, с бегающими глазами и дрожащими губами. Богатый Реликтовый нагрудник забрызган грязью, на груди тускло поблёскивал фамильный герб — три сокола на синем поле. Кто-то из муромской знати, судя по качеству экипировки.

— Имя? — коротко спросил я.

— Боярин Лукьян Семёнович Овчинников, — голос пленника дрогнул, — второй советник князя Терехова по хозяйственным делам.

— Второй советник, — повторил я без выражения. — И что же второй советник делал на поле боя вместо того, чтобы считать зерно в амбарах?

Овчинников облизнул пересохшие губы:

— Его Светлость… князь Терехов приказал всем боярам явиться с дружинами. Я не мог отказаться.

— Мог, — возразил я, — просто не посмел. Где сейчас Терехов?

Боярин замялся, и я почувствовал, как его страх борется с остатками лояльности. Страх победил — всегда побеждает у людей такого сорта.

— В городе, — выдохнул он. — Во дворце. Он… он не выезжал из Мурома с самого начала кампании. Командовал через фельдъегерей и звонки.

Трус, прячущийся за стенами, пока другие умирают за него. Впрочем, я и не ожидал иного от человека, который ставит опыты на беспомощных, похищает детей и нанимает убийц.

— Сколько людей осталось в гарнизоне?

— Не больше трёхсот, — Овчинников торопливо закивал, чувствуя возможность выслужиться. — Городская стража да остатки личной гвардии. Терехов отправил почти всех сюда…

Я жестом прервал его словоизлияния. Информация была полезной, однако чутьё подсказывало, что боярин говорит далеко не всё. Такие люди всегда придерживают козыри, надеясь выторговать лучшие условия.

— Дима, оставь нас.

Гвардеец молча отступил на несколько шагов, не выпуская пленника из виду. Я сосредоточился, позволяя силе Императорской воли наполнить мой голос — не приказом, но давлением, которое размягчает волю и развязывает языки.

— Посмотри на меня, боярин.

Овчинников поднял глаза, и я увидел, как его зрачки расширились, встретившись с моим взглядом. Сопротивляться он даже не пытался — слишком слаб духом, слишком напуган.

— Теперь расскажи мне правду. Всю правду о том, что происходит в Муроме.

Слова полились из него, будто вода сквозь прорванную плотину.

— Терехов… — боярин судорожно сглотнул, — когда я видел его в последний раз, три дня назад, он был в истерике. Кричал на слуг, швырял вещи. Требовал, чтобы хавасы гарантировали победу, а те только разводили руками и бормотали про волю Всевышнего.

— Продолжай.

— Часть бояр… — Овчинников понизил голос, словно опасаясь, что его услышат мёртвые, — мы обсуждали между собой. Многие были готовы сдать Терехова. Выдать его вам в обмен на пощаду. Князь давно потерял наше доверие — эта война была безумием с самого начала.

— Почему не сдали?

— Боялись, — признался боярин. — Боялись, что вы не примете, что накажете всех без разбора. Боялись наёмников — Терехов пригрозил, что прикажет янычарам вырезать семьи тех, кто предаст его. Мы боялись… всего.

Я кивнул, побуждая его продолжать.

— А наёмники? Что с ними?

— Требовали остаток платы авансом, — Овчинников скривился, вспоминая. — Ещё до начала похода. Их командиры прямо заявили Терехову, что не верят в оплату после войны. Сказали, что либо золото сейчас, либо они уходят.

Я позволил себе хищную усмешку:

— Как угадали.

Овчинников вздрогнул от моего тона, однако остановиться уже не мог — Императорская воля требовала полной откровенности.

— Терехов заплатил. Опустошил казну, занял у ростовщиков под грабительские проценты, даже заложил родовые драгоценности. Город обескровлен, цены на хлеб выросли втрое.

— Оборона? — коротко спросил я.

— Город готовится к осаде, но… — боярин замялся, подбирая слова, — моральный дух низкий. Стражники не хотят умирать за князя, который задерживает им жалованье. Горожане ропщут. А иностранцы и местные ненавидят друг друга — дели презирают муромских солдат, называют их трусами и слабаками, те в ответ плюют им в спину и мечтают перерезать глотки.

Картина складывалась яснее некуда. Город, разорённый собственным правителем, армия, состоящая из людей, которые друг друга терпеть не могут, казна пуста, а защитники мечтают о чём угодно, кроме защиты.

Хотя бы раз мне может достаться финансово-благополучная территория?..

Я ослабил давление, позволяя Овчинникову прийти в себя. Боярин заморгал, словно очнувшись от транса, и уставился на меня со смесью ужаса и благоговения.

— У тебя есть выбор, Твоё Благородие, — произнёс я, чеканя каждое слово. — Первый путь: помочь мне закончить эту войну быстро, с минимальной кровью. Второй путь: сгнить в плену, пока я буду брать Муром штурмом и разбираться с последствиями.

Овчинников облизнул губы:

— Что… что я должен сделать?

— Передать послание муромским боярам. Тем, кто сдастся добровольно — пощада и сохранение владений. Их земли, их титулы, их семьи останутся в неприкосновенности. Тем, кто продолжит сопротивляться — суд. Со всеми вытекающими последствиями.

Я видел, как в глазах боярина мелькнул расчёт. Он прикидывал шансы, взвешивал риски, оценивал выгоду. Такие люди всегда думают о себе в первую очередь, и именно поэтому на них можно положиться в определённых вопросах.

— Я… — собеседник сглотнул, — я передам. У меня есть связи, люди, которые меня послушают. Они ждут только повода.

— Тогда дай им этот повод.

Я повысил голос:

— Развяжите его. Накормите. И подготовьте к отправке в город.

Боярин низко поклонился, едва не ткнувшись лбом в землю:

— Благодарю, Ваша Светлость. Вы не пожалеете…

— Пожалею или нет — зависит только от тебя, — оборвал я его излияния. — Сделаешь то, что обещал — получишь то, что я обещал. Обманешь — найду и заставлю пожалеть, что не сдох героически на поле битвы. Это понятно?

— Более чем, Ваша Светлость. Более чем.

Гвардеец увёл его прочь, и я снова повернулся к полю боя, где санитары собирали раненых, а похоронные команды готовились к своей мрачной работе.

Муром ждал своего часа. И, судя по всему, ждать оставалось недолго.

Вечер опустился на поле битвы, окрашивая небо в багровые тона. Костры полевого лагеря мерцали сотнями огней, и в их неверном свете санитары продолжали заботиться о раненых, а похоронные команды готовили тела для транспортировки павших обратно к их семьям.

Палатка командира ощущалась вполне уютной, хоть раскладной стол и был завален картами, донесениями и списками потерь, которые я изучал последние два часа.

Полог откинулся, впуская Ярославу. Рыжие волосы, обычно заплетённые в тугую боевую косу, сейчас свободно падали на плечи, ещё влажные после умывания. На щеке виднелась свежая ссадина — след от осколка или рикошета, — которую она даже не потрудилась заклеить.

— Как твои Северные волки? — спросил я, не отрываясь от карты.

— Могло быть хуже, — княжна опустилась на походный табурет напротив меня. — Твои интегрированные группы работают, признаю, неплохо.

— Неплохо? — я поднял бровь.

— Ладно, — Засекина усмехнулась, — впечатляюще. Я видела много ратных команий, и твоя армия… другая. Когда тебя накрыло аркалием, войско не остановилось. Буйносов координировал атаку, ротные маги действовали автономно, никто не ждал приказа сверху. Я слышала про армии, которые разваливались, стоило командиру упасть. Твоя — продолжала побеждать. Такое не создаётся за месяц муштры.

— За полгода и несколько сотен часов индивидуальной работы с высшим командным составом. И поверь, путь ещё не пройден до конца. Есть куда работать и работать.

Ярослава помолчала, глядя на меня своими серо-голубыми глазами — пронзительными, как штормовое море.

— Ты ведь не собираешься просто казнить Терехова и уйти?