— Может быть. — Оболенский помолчал. — Вероятно, ты прав. Только вот теперь никто не знает, где эта черта проходит. Ты её стёр. И знаешь, что самое паршивое? Не то, что Шереметьев злится. Злится он давно. Паршиво то, что Тюфякин, старый трусливый Тюфякин, который за всю жизнь мухи не обидел, — он на днях спрашивал меня, достаточно ли крепки стены Суздаля. Не от тебя — от соседей. Раз ты смог, значит, и другие могут. Каждый теперь смотрит на соседа и думает: «А вдруг он решит, что я тоже в чём-то виноват?»

Я промолчал. Понимал, к чему он ведёт.

— Открыто встать на твою сторону я не могу, — продолжил Оболенский. — Промолчу. Это максимум.

— Я понимаю.

— Нет. — Голос князя стал тише. — Не понимаешь. Шереметьев и Щербатов уже шепчутся. Они не ограничатся словами. Будь готов.

— Благодарю за предупреждение, Матвей Филатович.

Оболенский кивнул и отключился.

Я отложил магофон и подошёл к пологу шатра. За тканью раздавались привычные звуки военного лагеря: перекличка часовых, стук топоров, приглушённые голоса солдат. Армия готовилась к завтрашнему штурму, не подозревая о дипломатических битвах, которые решали её судьбу.

Итак, прямые союзники дистанцировались. Голицын сохранит нейтралитет. Оболенский промолчит. Фактически я остался один против формирующейся коалиции.

Впрочем, «один» — понятие относительное. У меня была армия под стенами Мурома. Была Ярослава с её Северными Волками. Были верные люди, готовые идти за мной в огонь. Этого хватало не раз прежде, хватит и теперь.

Я вернулся к столу и погрузился в свои мысли. Та четвёрка, чем они так напуганы на самом деле?

Вадбольский говорил об истощении ресурсов, о неизбежном поражении агрессора. Красивые слова, заёмная мудрость из учебников истории. Реальный страх был другим. Не страх, что агрессор истощится. Страх, что этот агрессор — не как все. Что он уже делал невозможное: уничтожил Кощея из Гаврилова Посада, которого боялись триста лет; разгромил армию Владимира, превосходившую его силы вдвое; публично унизил Гильдию Целителей и остался жив.

Они боялись, что я могу сделать это снова. И снова. И снова — пока не останется никого, кто посмеет мне противостоять.

В чём-то они были правы.

Следующие полчаса я провёл у магофона, связываясь с теми князьями, которые молчали на совете. Короткие разговоры, осторожные формулировки, намёки и полунамёки. Тюфякин из Суздаля, Трубецкой из Покрова, Репнин из Тамбова — каждый из них взвешивал риски, прикидывал выгоды, пытался понять, куда дует ветер. Я не просил о поддержке — только о том, чтобы они сами решили, прежде чем голосовать.

Ровно через тридцать минут экран магофона ожил, разделившись на знакомые окошки. Почти три десятка лиц смотрели на меня с разными выражениями: настороженность, любопытство, враждебность, редкое сочувствие.

— Итак, продолжим, — заметил Голицын. — Князь Потёмкин предложил голосование по вопросу поддержки или осуждения действий князя Платонова. Прошу высказаться поочерёдно.

Смоленский князь кивнул, принимая эстафету:

— Начнём с тех, кто инициировал совет. Моя позиция известна: действия князя Платонова создают опасный прецедент и заслуживают всяческого порицания со стороны Содружества.

— Именно так, — коротко бросил Шереметьев.

— Аналогично, — добавил Щербатов, чьи трясущиеся руки выдавали напряжение.

— Осуждаю, — подтвердил Вадбольский.

Четыре голоса. Начало положено.

— Княгиня Разумовская? — Потёмкин повернулся к следующему окошку.

Варвара Алексеевна поправила очки для чтения и выпрямилась в кресле. Миниатюрная женщина с каштановыми волосами, собранными в практичный узел, она выглядела скорее учёной, чем правительницей. Впечатление обманчивое — тверская княгиня управляла своим городом железной рукой уже девять лет.

— Позвольте мне высказаться развёрнуто, — произнесла она, и голос её звучал спокойно и уверенно. — Я знаю князя Платонова не так давно, но знаю достаточно. Он освободил сотни людей из лабораторий, где их превращали в подопытных крыс. Он уничтожил сеть, торговавшую детьми. Он спас наследника московского престола. Он очистил город, к которому многие не решались даже приблизиться на протяжении трёх веков. — Разумовская обвела взглядом экраны. — И теперь мы собрались его осуждать? За то, что он собирается поставить на место человека, совершившего немалое зло?..

Она выдержала паузу, давая словам осесть.

— Моя подруга Ярослава Засекина десять лет скиталась по Содружеству, потому что убийца её отца сидел на троне, защищённый теми самыми «правилами», о которых так печётся князь Потёмкин. Где было Содружество, когда Шереметьев резал законную династию? Где было порицание тогда? — Разумовская покачала головой. — Тверь не поддержит осуждение князя Платонова. Более того — я открыто заявляю о поддержке его права на возмездие.

По экранам прокатился шёпот. Первый голос в мою пользу — и какой голос. Тверская княгиня славилась независимостью суждений и железной волей.

— Князь Голицын? — Потёмкин перешёл к следующему.

Московский правитель помедлил, словно взвешивая каждое слово:

— Москва сохраняет нейтралитет. Мы не будем ни одобрять, ни осуждать действия князя Платонова, — он выдержал паузу. — Однако я хотел бы напомнить собравшимся, что князь Платонов спас моего сына из рук похитителей. Любой отец на моём месте понял бы, почему я не могу присоединиться к осуждению человека, вернувшего мне ребёнка.

Формально — нейтралитет. Фактически — Голицын дал понять, что встанет на мою сторону, если дойдёт до прямого конфликта.

— Князь Оболенский?

— Сергиев Посад также сохраняет нейтралитет, — ответил князь. — Добавлю лишь, что князь Платонов однажды спас мой город от прорыва Бездушных. Я не забываю таких вещей.

Ещё один «нейтралитет», который на деле означал отказ присоединяться к коалиции.

Потёмкин продолжал опрос. Один за другим князья высказывались, и картина становилась всё яснее. Вяземский из Арзамаса поддержал меня открыто. Бабичев из Черноречья последовал его примеру. Демидов из Нижнего Новгорода объявил нейтралитет с оговоркой, что «преступники должны нести наказание». Посадник Михаил из Великого Новгорода сослался на традицию невмешательства Бастионов. Тюфякин, Трубецкой, Репнин — все те, с кем я говорил в перерыве — выбрали нейтралитет.

Даже Долгоруков из Рязани, чья сестра состояла в совете Гильдии Целителей, промямлил что-то невнятное о «необходимости дополнительного изучения обстоятельств» вместо прямого осуждения.

Последним взял слово правитель Новосибирского Бастиона.

— Методы князя Платонова… нетипичны, — Светлояров говорил размеренно, взвешивая каждое слово. — Он действует так, будто правила написаны не для него. Это либо гениальность, либо безрассудство. Возможно, и то и другое, — тень усмешки мелькнула на его губах. — Новосибирск не станет осуждать человека за то, что он эффективен. Что касается аннексии… — он сделал паузу, — время покажет, способен ли Прохор Игнатьевич удержать завоёванное. История полна примеров тех, кто откусил больше, чем мог проглотить. Ради интереса я поддержу князя Платонова.

Когда последний голос отзвучал, Потёмкин подвёл итог. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы барабанили по столу чуть быстрее обычного.

— Итак. Четыре голоса за осуждение. Четыре — за поддержку. Остальные — воздержались от голосования.

Он помолчал и почти выплюнул сквозь сжатые зубы:

— Единой позиции Содружества по данному вопросу не сформировано.

Это означало поражение коалиции. Они надеялись получить большинство, коллективное осуждение, которое можно было бы использовать как рычаг давления. Вместо этого получили раскол и демонстрацию собственной слабости.

Шереметьев побагровел. Щербатов нервно теребил воротник. Вадбольский смотрел в сторону, избегая встречаться со мной взглядом. Только Потёмкин сохранял невозмутимую маску, хотя и он понимал: общими силами надавить на меня не получится. Открытой войны никто не хочет — слишком высоки ставки, слишком непредсказуем исход.